Я был совершенно хладнокровен и уверен в себе, в душе не оставалось и тени тревоги. Должно быть, в этот вечер со мной и в самом деле что-то произошло — нечто такое, чему не подберешь названия. Мною овладело какое-то особое спокойствие, и я почувствовал себя необыкновенно счастливым: до сих пор я слишком часто давал волю воображению, тем смутным и едва осознанным мечтам, которые отнимали у меня почти все силы. Не раз я пытался положить этому конец, но мне почти никогда не удавалось достичь такого душевного равновесия, как сейчас. Все это, впрочем, произошло как бы само собой, помимо моей воли.
Впервые за много лет я по-настоящему был доволен собою.
У меня появилось ощущение свободы, радостного возбуждения и внутренней дерзости. Я любил рискованную игру, но с самого ее начала бывал страшно возбужден и меня трясло как в лихорадке; наверно, поэтому игра никогда не приносила мне полного удовлетворения; даже выигрывая, я не испытывал настоящей радости, но на этот раз все было по-другому, наконец все было так, как должно быть. Впервые за много лет я отправлялся в путь, готовый не только к любым, самым неожиданным событиям, но и к любым, самым тяжелым испытаниям, которые помогли бы мне полностью освободиться от неверия в себя, и я подумал, что на этот раз мой самый верный и надежный друг, на которого в прошлом я рассчитывал больше всего, сейчас, пожалуй, мне уже не нужен. Если хочешь проверить все до конца, убедиться, на что ты способен, если стремишься доказать самому себе, что ты свободен — полностью свободен, — эта маленькая, величиной с горошину, ампула с цианистым калием становится балластом, от которого нужно как можно скорее избавиться. Теперь уже мою судьбу не будет решать маленькая стеклянная ампула. Решено: доведись мне умереть под пытками, лучше погибнуть либо с ясным сознанием собственного краха — если они сломают меня и уничтожат мое человеческое достоинство, — либо с сознанием полной независимости человека, над которым никто не властен.
Но я не хотел умирать — я страстно стремился жить! Передо мною всего лишь четыре часа отчаянного риска, а когда все это кончится, когда минует всякая опасность и груз будет передан по назначению, я снова, как всегда, окажусь в сочельник в доме пани Марты и проведу его при свете елочных свечей, за накрытым белой скатертью столом. А по другую сторону стола я увижу худенькое личико Юлии, ее большие зеленые глаза будут внимательно следить за каждым движением моих рук, искать на моем лице следы только что пережитых волнений — зоркие глаза любящей девушки, чувство которой растет с каждым годом. Я снова думал о Юлии, я все чаще и чаще думал о ней. Через три года Юлия будет взрослой и вступит в жизнь, а я ничего так страстно не желал, как уберечь ее от суровых жизненных испытаний, через которые прошел сам. Хотелось уберечь ее от первых разочарований, от лжи и подлости, с которыми так часто доводилось сталкиваться, уберечь все то чистое, доброе и благородное, что было свойственно ей, помочь сохранить мягкость, сердечность и впечатлительность, от которых мне самому пришлось отречься, чтобы убивать.
Я взглянул на сидевших вокруг стола товарищей, и меня поразила их сдержанность, они сидели молча, неподвижно и бесстрастно, впрочем, я легко мог догадаться, что сейчас чувствовали эти молодые парни, которых, так же как и меня, с тревогой ждали где-то в этот рождественский вечер незнакомые мне женщины. Потом я перевел взгляд на Монтера, вполголоса разговаривавшего о чем-то с Грегори. Оркестр играл за стеной попурри из венских вальсов Иоганна Штрауса. Сунув пальцы в верхний карман пиджака, я нащупал маленькую стеклянную ампулу, вытащил ее и, положив на ладонь, стал с интересом рассматривать, как будто только сейчас увидел ее впервые. Небольшая, пузатая, тщательно запаянная с обеих сторон, она была наполнена белым, похожим на сахарную пудру порошком. На моей ладони она выглядела совсем безобидно, но стоило положить ее в рот и раздавить зубами, как мгновенно свершилось бы то, к чему постоянно и неотвратимо приближал нас бег времени.
— Что это у тебя?
Я поднял голову и взглянул на стоявшего передо мной Монтера.
— Цианистый калий…
— Где это ты его раздобыл?
— Купил.
— Где?
— Не спрашивай. Все равно не достанешь.
Монтер взял у меня из рук ампулу и стал внимательно ее рассматривать.
— Это верно, что цианистый калий пахнет горьким миндалем?
— Не знаю. Не имею об этом ни малейшего понятия. Никогда не нюхал. Но если это тебя так интересует, можно сейчас разбить ампулу и проверить.
— Жалко. На какое-то время надо ее приберечь. Еще может пригодиться.