Просто прислонившись к бетону, я оказалась в собственной кухне, как будто через двери вошла. Шум и ветер города остались снаружи. Слышать через стены призраки, видимо, не умеют.
Я огляделась. И с тихим писком втянулась в стену, потому что из коридора в кухню как всегда почти беззвучно вошел Рэм.
Сонный, взъерошенный, как всегда печальный, но такой привычный, хороший, родной… Очень-очень печальный.
Он прошел мимо стены, в которой притаилась я, взял с плиты турку, которой, оказывается, булькал свежий кофе. Странно, я не ощутила запаха. Или не странно? У бытия призраком же должны быть не только бонусы, вроде полетов и незамерзайки вместо крови.
Рэм налил кофе в чашку, едва не забыв использовать ситечко. Вот вечно он так! Он уселся к столу и сделал первый, наверняка обжигающий глоток. Как обычно уставился в бледное небо за окном. Потом устало вздохнул, поморщился и потер лоб.
Господи, ему же сейчас предстоит заниматься моими похоронами, с ужасом поняла я. Вместо того, чтобы сейчас валяться в постели… Между прочим, со мной, живой, здоровой, зябнущей от сквозняков и подпрыгивающей от запаха кофе! Так вот, ему придется меня хоронить вместо того, чтобы спросонок обсуждать, как надо ценить жизнь, как жаль Катю Веревицкую, и что вместе мы справимся со всеми бедами и тем более, простыми жизненными неурядицами.
Что же я наделала?
Рэм сидел за кухонным столом, такой потерянный и одинокий, такой грустный и усталый, что у меня сжалось сердце. Елки, что же я за бездушная тварь? Мне казалось, что он стал много жаловаться? А может, я просто стала слишком мало его… жалеть? Вот просто как усталого, невеселого человека, которому в общем-то ничего кроме моей поддержки и не требовалось. А теперь? Ему придется тебя хоронить. И как-то рассказать об этом вашей крошечной дочке. Поддержала, блин, научила любить жизнь…
- Прости меня, - против воли выдохнула я, - пожалуйста, прости.
Рэм вздрогнул, словно услыхал. Обвел кухню обалделым взглядом. Он меня, конечно же, не увидел – я надежно скрылась в толще стены. Вернее, моя толща оказалась толще и торчала наружу. Но какая в том проблема, если не мерзну и людей не пугаю? Никакой.
- Оля? – удивленно позвал муж. – Оля, ты здесь?
Услышал? Почувствовал? Рэм, прости меня еще раз за все!
- Здесь я, здесь, - ответил из коридора мой голос, - а ты мне кофе оставил, или все в одно лицо выдул?
И тут я не вывалилась из стены, только потому, что попыталась сделать это сразу и внутрь и наружу. Потому что в нашу комнату, заспанная и потягивающаяся, в новой голубой сорочке, вошла… я.
Собственной персоной. Бледная, немного осунувшаяся, с кругами вокруг глаз. Но – я.
Рэм просиял. Не хмуро кивнул, как оно давно повелось, не привычно сгреб в охапку, чтобы со вкусом, но автоматически расцеловать, но заулыбался и стал похож на себя десятилетней давности, когда мрак в его настроении случался периодически, но между теми периодами светило настоящее солнце.
- Грустишь? – спросила я-в-голубой-сорочке. Никогда я не задала бы такого вопроса в норме бытия. Это ж какое бурление можно поднять в эмоциях Рэма и обрушить на меня… и без толку. Потому что моя помощь ему в общем-то не требовалась, а на простые слова поддержки я, увы, не способна.
- Грущу, - с готовностью отозвался муж, наливая кофе во вторую чашку и протягивая ее мне-в-голубом. Он даже набрал воздуха, чтобы расписать, как именно и в каких оттенках он грустит. Не получилось. Я-в-голубом вдруг прижала палец к его губам. «Вдруг» - потому что так я тоже никогда не делала. Вообще никогда.
- Чшшш, - выдохнула она. – Жизнь такая штука, всегда подкинет поводов погрустить, любимый. Но я здесь, с тобой. Можешь даже ничего не говорить, я и так все чувствую. И твоя грусть, это моя грусть. Как думаешь, она при делении пополам уменьшается?
Это не я. Ни в коем случае. Если первая фраза лже-меня, та, что про кофе, выдутое в одно лицо, точно была из моего лексикона, то все остальное – и рядом не стояло.
- Не знаю, - ответил Рэм так, словно в самом деле пытался произвести деление грусти на два. – Но…
Он перехватил лже-мою руку и поднес к губам. Э-ммм, может Рэм тоже не настоящий?!