Я почти ничего не чувствовал. Насколько я представлял процесс в принципе, профессор должен был тонким длинным… как бы это назвать? эээ… спица? нет, это было мягче… шнур? нет, тверже. Скажем общо: манипулятор. Так вот, манипулятором надо было добраться до места, располагавшегося примерно на уровне почек, и поместить туда фильтр. Время от времени я ощущал некое движение в себе («Чужие», ага), но это движение не вызывало никаких негативных откликов.
Профессор все время операции про себя мычал какую-то мелодию, а я никак не мог ее угадать. Наконец меня осенило, и я чуть вскрикнул: «М!» Он поднял брови:
– Вам что, больно?
– Нет, я просто понял, что это за песня.
– И?
– «Офицеры».
– Да, точно.
Профессор действовал быстро, четко, один раз сказал громко: «Контраст» – ему принесли вещество в шприце, он ввел его в вену. За результатом действий он наблюдал при помощи нескольких мониторов, которые висели надо мной. За ходом операции можно было следить из соседней комнаты, где также были мониторы.
Затем была команда: «Фильтр» – принесли что-то очень длинное, как мне показалось, метра чуть не полтора в длину. Я решил дальше не смотреть. Все закончилось минут через пять. Профессор заклеил отверстие и ушел. От начала, по моим ощущениям, прошло не более получаса.
Меня повезли в реанимацию… То есть «палату интенсивной терапии», как ее называют в Первой Градской, да и не только там. Я только успел попросить однокашника позвонить моей маме и сказать, что все хорошо.
В реанимации меня поместили на постель с чистым бельем, и я почти сразу забылся сном. Все-таки, хотя операция и длилась недолго, она требовала от меня большой концентрации душевных и физических сил. Организм расслабился и отключился. Проснулся я через пару часов и первым делом, само собой, спросил, когда будут кормить. «Вечером, – без особого энтузиазма ответили мне. – Когда всех, тогда и вас». Я был не очень согласен с такой постановкой, но спорить сил особо не было, так что я смиренно дождался ужина.
И немедленно выпил. В смысле, тут же его смолол, как только принесли. После того, как я выспался и поел, я решил, что пора уточнить, сколько мне еще тут валяться. Реанимационные сестры сказали, что им никто никаких указаний не давал, пришедший через некоторое время доктор сказал, что придется, скорее всего, полежать до утра: так будет лучше в том числе и для фильтра, чтобы он не сорвался. Ну, надо так надо.
Меня беспокоило только то, что родные были не в курсе, где я и что я, если только не звонили сами однокашнику.
В палате регулярно раздавались довольно громкие звонки сотовых. Я бы сказал, более громкие, чем необходимо, чтобы не пропустить вызов и явно более громкие, чем было допустимо в реанимации, где вообще-то использование сотовых запрещено. Больным их и не дают. При этом надо отметить, что бывают звонки по делу, когда кого-то куда-то вызывают, а бывают разговоры с домашними о домашнем – слышные всем.
Ближе к вечеру я понял, что меня и правда уже не заберут в палату, так что надо как-то сообщить семье о моих планах. Я подозвал сестру и попросил у нее сотовый. Она сказала, что звонить здесь нельзя.
– Но вы же звоните, – возразил я.
– Ну то мы, а то – вы.
Тут я привстал:
– Вы что, хотите сказать, что мы здесь люди второго сорта, что ли? Вы пользуетесь сотовыми, гремящими на всю реанимацию, когда они здесь запрещены, а мне не даете сделать один звонок домой? Я вас правильно понял?!
Она ушла. Вернулась через полчаса где-то. Спросила номер. Предупредила, что сама говорить не может, потому что у нее роуминг, т. к. она из другого города, так что наберет и сбросит…
Небольшое отступление. Когда-то я помнил много номеров сотовых на память, т. к. работал в Билайне и часто их набирал с местных номеров – это было бесплатно и для меня, и для тех, кому я звонил. Я помнил номер жены, потому что номер у нее был очень простой, помнил телефон мамы и отца, которых подключал.
Потом жена сменила номер, перейдя в другую компанию, отец зачем-то сменил оператора, купившись на какую-то рекламу (ему выдали пачку симок с номерами, идущими подряд друг за другом).
В общем, в итоге я помнил наизусть только мамин номер. Его и продиктовал смягчившейся вдруг сестре.
Как потом сказала матушка, ей позвонили, сделав не более двух гудков. Она, поскольку нервничала в отсутствие новостей обо мне (однокашник сказал, что продержать меня в реанимации должны не более четырех часов), решила сразу перезвонить. Ей сообщили, что со мной все хорошо, что я вернусь в палату только на следующий день.