С момента, когда привезли каталку, до момента, когда я очнулся в реанимации, у меня было такое ощущение, будто я лежу в чьих-то ладонях. Теплых и уютных. Как бабушкины. Эти ладони словно взяли меня, перенесли на операционный стол, а когда все закончилось, снова взяли и перенесли в реанимацию, где я и очнулся. Мне потом казалось, что это были руки людей, писавших комментарии доктору Лизе. Всех, кто знал меня или не знал лично, но знал, что должно было произойти.
Я никогда не забуду это ощущение.
Помню, как перебрался на операционный стол. Как врачи говорили между собой. Одного не будет, заболел, будет другой, я правда, не успел понять кто. Маска у лица, не на лице, не чувствую, чем пахнет, нет никакого особого запаха. Теряю сознание.
<…>
Что было сделано. Разрезали ногу почти по всей длине голени. Вырезали часть большеберцовой кости. В оставшиеся части кости вставили протез, по форме напоминающий скалку, длина частей (основной и «ручек скалки») у него были примерно равные. Насколько я мог судить по снимку, который мне показали после, протез по длине чуть меньше самой кости, то есть довольно длинный. Закрепили протез в кости цементом. Поскольку пораженный опухолью участок кости сверху закрывался кожей, без мышц, помещать сверху на протез обратно кожу было нельзя, ей нечем было бы питаться. Поэтому часть близлежащей мышцы пересадили, закрыв ею протез.
А кожу для образовавшегося пространства сняли с живота, причем кусок был настолько тонким, что живот даже не зашивали. Просто осталась ссадина размером с небольшой пирожок, сантиметров 8 в длину. Сверху на пересаженную кожу положили т. н. «квач», несколько марлевых салфеток, собранных вместе, и пришили его к ноге вместе с пересаженной кожей. Квач держал кожу, прижимая ее к ране, приживлял ее. В него вкалывали шприцем раствор марганцовки, а когда прошло достаточно времени, чтобы кожа прижилась, его удалили с частью швов. Это уже потом. Больше недели спустя.
<…>
Трубки в горле. Нет, не так. Во рту. Дышу через них. Полумрак. Пробую поднять руки. На одной манжета для измерения давления, на другой катетер. Понимаю, что не могу издавать никаких звуков, даже мычания, начинаю щелкать пальцами. На меня обращают внима-ние, подходят. Спрашивают, чего хочу. Пытаюсь жес-тами объяснить, что хочу, чтобы вынули трубки. Просят еще подождать немного и привыкнуть к тому, что надо дышать самому. Через несколько минут повторяю просьбу. Вытаскивают – видел эту сцену в «Скорой по-мощи» много раз: надо сделать глубокий вдох и потом выдыхать, пока будут вытаскивать трубку, потом непременно закашляешься, и главное – сразу не пробо-вать начать говорить, связки еще не готовы.
Я и не пытаюсь. Первое, что сделал – пошевелил пальцами левой ноги – ого, слушаются! Что с самой ногой, пока непонятно, можно сказать наверняка лишь то, что она есть и вроде бы в той же комплектности, что и утром. Зашли делавшие операцию А1 и В2. Приободрили, сказали, что все прошло хорошо, теперь все зависит только от меня, чтобы быстрее поправлялся. Я протянул левую руку В2, и он пожал ее. Я попросил обязательно сообщить моим, что со мной все в порядке. В реанимации пробыл примерно до следующего полудня.
В этой реанимации было лучше, чем в Первой Градской. Я лежал в отдельной комнатке, никто рядом не сопел и не чихал. Меня не изводили верхним светом. Правда, было довольно прохладно, я никак не мог согреться, не мог поместиться под одеялом, лежа на спине (а по-другому никак). Из инцидентов могу припомнить разве что момент, когда ко мне пришли вечером первого дня с четырьмя шприцами клексана.
Я уже рассказывал, что в Герцена, в отличие от Первой Градской, клексан был, но мне нужно было вколоть разом 0,8, а здесь были шприцы только по 0,2. Никакого всемирного заговора, просто такая доза, как у меня, довольно редка, для профилактики обычно назначают 0,2-0,4, не больше, так что в крайнем случае – два шприца.
Конечно, и шприцы с дозой клексана мелкие, и иголки, тоньше которых я не видел, но получить четыре укола вместо одного мне не улыбалось. Я остановил сестру и попросил спуститься в мою палату и взять там шприц нужной дозировки. Она не хотела этого делать, сказав, что у нее много дел и ей некогда ходить. Тогда я натянул одеяло на себя и сказал, что не дам колоть четырьмя шприцами. Монитор давления и пульса начал истошно пищать, я сам услышал, как участился мой пульс. Не могу сказать, что у меня было так уж много сил, но мне удалось ее убедить. Она позвонила в мое отделение, дежурная сестра принесла шприц. Сделали укол.