– Доктор, спасибо. Я все понял. По существу у меня не осталось ни одного уточнения. Если ради положительного результата надо будет лежать дольше – я буду лежать дольше. Можно задать уточняющий вопрос, так сказать, процедурный?
– Да, пожалуйста.
Я рассказал о различных прогнозах даты моего первого подъема.
– Скажите, а когда А1 в прошлую Сб на обходе говорил «ставим на ноги в Ср», он про приживление кожного лоскута знал?
– Это вопрос не ко мне, а к А1.
– Это я понимаю, но давайте рассуждать логически: вы в отделении делаете такие операции не впервые. В частности, про кожный лоскут знаете, почему же сразу не сказать больному «не менее двух недель». Именно так, не менее, поскольку, возможно, понадобится и больше? Ведь может?
– Да, может. Но вы поймите, мы отвечаем за ваше здоровье, ваша нога нам не безразлична. Отсюда и перенос.
Когда он говорил это, я вспомнил о своей ТЭЛА-2006. Когда, несмотря на не лучшие показатели по тромбоцитам, перед тем как ставить меня на ноги, мне не сделали ни одного УЗИ вен, и вставать я начал с ногой, фактически тромбированной от лодыжки до колена. После одной из «прогулок» тромб оторвался и забил легочную артерию…
К слову, тогда были те же самые врачи, что и сейчас. Я вспомнил про это, но, конечно, промолчал.
– Да, я понимаю, вы заботитесь о моем здоровье, за что вам спасибо. Мне непонятно одно: если А1 знал про «не менее двух недель», зачем говорил о десяти днях? Зачем говорил о среде, если знал, что перенесут на Пн? Я что, неуравновешенный, буйный? Я грызу зубами остов кровати и кричу: «Когда же меня наконец поставят на ноги»? С какой целью меня дезинформируют?
– Я не могу ответить вам на этот вопрос. Обратитесь к А1.
– Хорошо, спасибо.
К А1, конечно, я с этим вопросом не обращался.
Начинает тянуть ногу. Именно тянет, как было на следующий день после операции и потом еще один день. Неделю не было, а тут вдруг снова. Прошу сиделку найти доктора. Приходит B2, я ему объясняю подробно, так, мол, и так, вот не было, а вот стало, вроде как и не болит, а ощущение неприятные, что делать – непонятно. Доктор, выслушав молча, не говоря ни слова, выходит из палаты. Мы с сиделкой переглядываемся: ну, может, посоветоваться с кем пошел…
Входит сестра. Со шприцем наперевес.
– Это что?
– Обезболивающее, трамал.
– Зачем мне обезболивающее? Тут ошибка какая-то, позовите доктора, пожалуйста.
Входит доктор.
– Доктор, у меня ничего не болит, зачем мне обезболивающее?
– Вы что думаете, – наконец заговорил со мною доктор, – у нас трамала цистерна и мы колем его кому попало? Если у вас такие ощущения – надо сделать обезболивающее. А то иначе может получиться так, что потом будет болеть ВСЕГДА.
Я, опешив:
– Как это?
– А вот так! Всегда будет болеть.
Я не нашелся, что спросить еще, и только пробормотал:
– Ну, вы просто так повернулись и ушли, не говоря ни слова, я ничего не понял, вы ничего не объяснили… Ну хорошо, трамал так трамал…
Сестра сделала укол. Трамал помог. Тянуть перестало. Примерно через день ощущения стали повторяться, обычно под вечер, я сразу просил обезболивающее…
Про моих соседей можно было бы написать отдельную книгу, толстую и интересную. Не только потому, что каждый справляется со случившимся по-своему, но и потому, что просто попадались самые разные человеческие типы, а про это рассказывать интереснее всего.
В первой палате, куда меня положили на пару дней, были двое: юноша с ампутированной ниже колена ногой и лет сорока мужик без кисти.
Мальчик был тихий и неприхотливый. Больничную еду почти не ел – не любил недомашнюю пищу. Кроме того, когда перед началом химии ему ставили подключичку, то прокололи легкое, и он, и без того не особо подвижный и привязанный к костылям, вынужден был весь день лежать на спине и таращиться в потолок. Спасал только телевизор, выносивший мне, конечно, мозг, но я мог выйти, у меня были наушники, а на ночь я уезжал домой.
Безрукий был балагуром. Он находил общий язык со всеми медсестрами, со всеми шутил, кокетничал с тетками из соседних палат и вообще везде словно специально создавал вокруг себя праздник. Было сразу видно, что это настоящий боец.
Ему делали операцию за неделю до меня, так что я наблюдал, как он восстанавливается.
Серега был кремень. Он не реагировал на уколы, отвечая только движением желваков, почти ни на что не жаловался и только по утрам просил свою законную дозу болеутоляющего.