22:30. Уколы не сделаны, таблетки не розданы. Зульфия поет.
Я набираю телефон отделения, телефон стоит на сестринском посту. Без приветствия сразу гаркаю в трубку:
– Почему уколов до сих пор нет? Пол-одиннадцатого уже!
В ответ не сразу раздается осторожное:
– А это из какой палаты?
– Из любой!
Тут она опомнилась:
– А почему это вы так разговариваете?
– Потому что работать надо, а не песни петь! – отключаюсь. Через три минуты в палате сестра со шприцем.
А, например, в дальней палате лежала довольно тяжелая бабушка, у которой не было мобильника. А сигнализация (нажимаешь на кнопку – загорается фонарик на посту, сестра приходит) не работает. Она стучала ложкой по миске, чтобы привлечь внимание. Иногда удавалось.
Характерный пример номер два.
Доктор В1 меняет повязку на подключичном катетере. Остается упаковка от бинта, вата. Как только он заканчивает, сиделка порывается за ним убрать. Он останавливает:
– Вот еще! Я не барин, сам за собой уберу.
В другой раз Зульфия, когда мне прокапали антибиотики, тоже накидала на подоконник всякого мусора. Выходя, бросила:
– Ну, уберите тут.
И если второе – показатель общечеловеческого свинства, то первое – серьезное нарушение служебных инструкций, которое, насколько я знаю, будучи повторенным, может служить поводом для увольнения.
Когда Зульфия появилась в очередной раз в моей палате и снова начала чем-то возмущаться, я напомнил ей об этом. Как и положено в хорошей провокации, начал я спокойным тоном, размеренно:
– Послушайте, если вам не нравится ваша работа, почему вы не уволитесь? Найдите себе другую работу, по душе. Ну а что? Я ведь могу завтра же написать главному врачу о том, как вы тут поете песни, как вас никогда нет на посту, как часами приходится ждать укола или таблетку, поскольку вас просто не могут найти, и вас уволят в тот же день. Просто чтобы не поднимать скандала.
Она ведется на провокацию и начинает распаляться:
– Что ты меня жизни учишь?! Я сама знаю, что мне делать! – и пулей вылетает из палаты.
После этого я, если случалось мне проезжать на кровати мимо поста, если она была там, или слышать ее шаги в коридоре, я восклицал: «О, Зульфия! Свет очей моих! Ты еще не уволилась? Где же ты, красавица моя? Я скучаю, отзовись!»
Она не отзывалась и пряталась за высокой стойкой поста, если была там. Жаль, что я все-таки не успел решить вопрос с ее увольнением. Этот Карфаген должен быть разрушен.
Я шел на поправку. Только один раз случились неприятности. Мне прокапали вечерние антибиотики (было три порции, утром, днем и вечером), унесли пустые банки – и я вернулся к компьютеру. Вдруг стало знобить. Почувствовав неладное, я свернул комп, попросил забрать столик и укутался в одеяло. Меня начало вдруг знобить очень сильно, так, словно я замерз. Трясло и трясло, никак не мог остановиться. Позвали сестру, она позвонила дежурному доктору. Я только повторял сиделке: «Если будет звонить мама или жена – ничего не говорите им, только если повезут в реанимацию, а так ничего не говорите!» Она кивала и пыталась меня согреть.
Пришедший доктор назначил какое-то средство, сделали укол, меня укутали двумя одеялами, в ноги положили пластиковую бутылку с горячей водой. Постепенно лихорадка проходила. Тело успокоилось и затихло. Я задремал.
Причин могло быть две: либо надо было снимать подключичный катетер, либо отменять антибиотики. Антибиотиков оставалось на один день. Тем не менее, склонялись более к тому, что произошедшее со мной – скорее аллергическая реакция на антибиотики.
Наутро доктор В2 посоветовался с каким-то профессором, тот настаивал, что дело в катетере.
Подключичку сняли. Поставили катетер на левую руку. Было неудобно печатать, рука не сгибалась, но и потерпеть надо было всего день.
Тот же антибиотик не дал больше такой реакции, выходит, профессор оказался прав.
В Пн меня впервые поставили на ноги, я походил на костылях, на оперированную пока еще никак нельзя было опираться.
Мой день складывался из обычных дел: пробуждение, утренний туалет, завтрак, иногда какие-то обследования, перевязка, интернет, обед, снова интернет, ужин, посещения, вечерний туалет, сон. Я привык, вообще люблю обустраивать, упорядочивать окружающее пространство, через эту пусть кажущуюся внешней гармонию я достигаю хотя бы относительной, но гармонии внутренней.
Везут на перевязку. Доктор В2, проводя обычные манипуляции, как бы между делом замечает: ваш анализ готов, скоро будет результат. Я запаниковал. С самого начала речь шла о том, что на анализ вырезанного фрагмента кости уйдет не меньше месяца, а тут прошло только две недели – и уже все готово. Я предполагал, что сперва отойду как следует от операции, накоплю сил, тогда уж можно и к химиям приступать, и к другим лечениям, какие бы ни назначили. И непонятно, что за ерунда: если уж готовы анализы, то скажите результат, а то ни нашим, ни вашим. Правда, до конца дня я успокоился и стал готовиться к новым переменам.