— Маша, я здесь ничего и никого не знаю, — начала я, не слишком задумываясь над словами. — Может быть, пойдем прогуляемся по городу, погода-то какая, а?
— Что? — Маша еще больше нахмурилась, стараясь осознать мои слова, но это ей, очевидно, удавалось плохо.
Тут я обратила внимание: из наушников не доносится характерного сипения и ритма музыки — плейер был выключен. Что же тогда она слушала?
— Может, прогуляемся? — Я повысила голос, как будто разговаривала с глухой.
Маша отрицательно мотнула головой и снова откинула голову на подголовник кресла. Наушники продолжали лежать на ее коленях, но, несмотря на это, взгляд ее снова стал отдаляться и от меня, и от всего подлунного мира.
…Сойдя с рейсового автобуса, подруги сбросили на землю рюкзаки и удивленно огляделись. Над ними сияло высокое безоблачное небо, нещадно палило солнце, сильный ветер отбрасывал волосы на спину. Невдалеке виднелись пыльные дома и выжженные угрюмые деревья. Это был город ядерщиков, Щелкино. Впоследствии с этим городом у Маши оказалось связано очень много воспоминаний.
Город Щелкино был построен и заселен в середине восьмидесятых годов специалистами со всей страны, чтобы обслуживать гигантскую атомную электростанцию — Крымскую АЭС. Впоследствии к недостроенной Атомке присоединились еще и Ветряная, и Солнечная электростанции. Здесь до сих пор вращаются, отсвечивая алюминиевым блеском, лопасти огромного ветряка, греются на ослепительном южном солнце солнечные батареи, а Атомка так и осталась недостроенной. Ее заморозили на последней стадии строительства — ядерное топливо не успели привезти, не успели даже накрыть корпус огромной металлической крышкой — эта крышка и по сей день валяется на стройплощадке, ржавея от соленых ветров, точно огромная летающая тарелка, приземлившаяся на минутку в степи, да так и оставшаяся там на веки вечные.
До сих пор возле Атомки упирается стрелой в небо портальный кран, а по городу циркулируют предания о том, как однажды два обкумаренные «наркоши» после забойной дискотеки решили прогуляться по стреле в поисках острых ощущений. После этого променажа их тщательно соскребали с земли, а то, что осталось от парней, сложили в целлофановый пакетик, один на двоих, и увезли в неизвестном направлении. Под станцией и сейчас находятся катакомбы, в которых бродят вконец одичавшие местные жители, надеясь отыскать в черных лабиринтах что-нибудь полезное для хозяйства.
Первое, что открылось взорам подруг, ступивших на скудную землю Азовского побережья, — это серо-зеленая, как вытертое бильярдное сукно в третьеразрядном кабаке, гладь ребристого от ветра залива и — паруса, паруса! Белые паруса до самой линии горизонта! Под знаменитым шквальным норд-остом, постоянно дующим в этих краях, паруса то скользили плавно, красиво взрезая морскую гладь, то хлопали, изредка заваливаясь набок и исчезая из виду. Казалось, что белые треугольники движутся по собственной воле, — с большого расстояния невозможно было разглядеть серфингистов, прижавшихся к мачте.
Что серферу надо для полного счастья? Совсем немного на первый взгляд — вода, солнце и, главное, ветер, сильный ветер. Чем сильнее, тем лучше. Правда, для начинающего сойдет и слабый ветер или легкий дневной бриз, для начала даже полный штиль подойдет. Но для профессионала нет ничего лучше, чем устойчивый, без порывов, ветер пятнадцать-двадцать метров в секунду. Поэтому приходится серфингистам зачастую ждать у моря погоды, а это очень муторное дело. То сидишь целый день на бережку, с тоской посматривая на небо — не нагонит ли тучи, а с ними придет и ветер, то похлюпаешься у бережка, внутренне тоскуя «без винда», то вдруг как задует штормовой порывистый вихрь — тоже нет особого удовольствия, во время бури удержаться на доске может только суперпрофессионал, да и то…
Именно серферы и открыли полуостров Казантип (в переводе с татарского — «дно котелка»), освоили его, протоптали туда не зарастающую народную тропу.
Значительно позже на полуостров повадились каждое лето приезжать хлипкие рейверы в кислотных одеждах с банданами на головах и с выкрашенными в ядовитые цвета чубами. Они, в отличие от серфингистов, и на своих двоих плохо стояли, а не только на доске. Но это было потом… А в то далекое лето, когда Наташа и Маша сбросили рюкзаки на песчаный берег, там и сям утыканный палатками, выцветшими от соленого ветра, дождей и солнца, все вокруг выглядело довольно диким, первобытным, нетронутым человеком.
Маше показалось, что казантипские берега выглядели очень своеобразно, не похоже на побережье Кавказа или Южный Крым. Небольшие бухты часто заканчивались известняковыми обрывами, сразу переходящими в степь со скудной выжженной растительностью — пыреем, песчаным ячменем и свинороем. Внизу, за полоской песчаного пляжа, по морю были разбросаны глыбы, покрытые ржавыми водорослями, берега врезались в воду горизонтальными мощными пластами. Воздух казался особенным, пахло и морем — солью и водорослями, и степью — полынью, чабрецом, клевером. Под скалами в жаркую погоду манила черными полосами прохладная тень, а в некоторых бухточках под берегами можно было найти питьевую воду. В некоторых заливах, защищенных от моря скалистыми гребнями, даже при сильном ветре всегда тихо, вода кристально-прозрачна даже во время шторма, а по гладкой как зеркало заводи плавали утки, ходили серые цапли, на скалах сидели чайки. Кулики-теркуши, похожие на ласточек, селились в пещерах известняковых обрывов. Дикое прекрасное место!