— Ты плохо ешь, Ваня? — спросила она строгим голосом. — Почему ты такой бледный?
Он ткнулся лицом в колени матери. Он нее пахло странным запахом, от которого он давно отвык, преследуемый резкой палатной вонью, химическими ароматами лекарств и дезинфицирующих средств. От нее пахло домом, пирожками, теплой постелью, мягким кошачьим духом, который он пытался, но никак не мог изгнать из памяти.
Он застонал. Застонал так резко и отчетливо, что мать вздрогнула.
— Что такое, Ваня? У тебя что-то болит? — Мягкая ладонь опустилась на гладко выбритую голову сына.
— Болит… Все болит… — Он положил свою широкую руку на впалую грудь, прикрытую выцветшей голубоватой пижамой. — Ты привезла?
— Что — привезла? — Глаза матери стали растерянными.
— То, что я тебя просил…
— Но ведь привозила тебе недавно…
— Это уже не действует! — Его рука достала из кармана пижамы небольшой дешевый крестик на цепочке. — Он уже совершенно бесполезен! Мне от него только хуже! — Голос его звучал капризно и ломко. Рука сорвала крест и со злостью швырнула его в угол, туда, где печально щурила грустные глаза собака Найда. — Я не могу так больше! Я сбегу отсюда!
— Тише, тише, ш-ш-ш! Услышат! — Материнский палец коснулся губ. — Возьми что-нибудь… Хочешь, вот колечко… Смотри, какое оно красивое!
Она сунула ему в ладонь узенькое обручальное кольцо, стянув его с пальца. Его желтоватые руки неуверенно тронули подарок, мимоходом погладили гладкую желтую грань. Глаза на секунду закрылись — Иван как будто прислушивался к таинственным звукам или невидимым токам, исходящим от этой вещи.
— Нет, не годится. — С раздражением он сунул матери в руку кольцо. — У него нет никакой энергии… Абсолютно никакой! Я же тебе говорил, мне нужно, чтобы оно грело! Зачем мне оно, если не греет? Я же тебе говорил…
— Щенки — это твоя работа? — неожиданно спросила мать.
Иван испуганно оглянулся.
— Мне было так плохо, — жалобно заныл он. — Я не знал, что делать… Они были такие пушистые… Они кусали мне палец, я не хотел, их так жалко…
— А других тебе не жалко? Меня тебе не жалко? — спросила мать с болью в голосе.
— Но мне так плохо, — канючил он. — Привези мне… Я буду гладить его, вспоминать твой рассказ, и мне будет легче. А не то они меня заколют до смерти! Они целыми днями следят за мной. Стараются подловить… Я не выдержу еще одного курса терапии… Не выдержу… Не выдержу!
— Хорошо, хорошо, только не плачь. — Мягкая рука отерла его слезы, нежно погладила выпуклый череп. — Я привезу тебе все, что ты хочешь… Тебя освободят, и мы опять заживем как прежде — ты и я…
— Ты и я, — повторил он, точно во сне, и на его глазах мгновенно просохли слезы. — Ты и я…
Он понял, что она действительно сдержит обещание. Мать должна спасти его от врачей, от уколов, от этой ужасной больницы. И она его спасет!
— Я смогу подождать еще неделю. Неделю, но не больше… Один, два, три, четыре, пять, шесть, — считал он, старательно загибая пальцы, — семь…
— Ты сегодня куда? — спросил Артем у своего приятеля в конце рабочего дня.
— Сам понимаешь, — вздохнул Стас и скорчил выразительную гримасу. — Я не был у нее уже черт-те сколько… Как бы она не наделала глупостей.
— Слушай, она еще не достала тебя?
— Не то слово… Уже сам не рад, что связался… Дотерпеть бы хоть до Нового года…
— А там что?
— А там… Концы в воду, и поминай как звали…
В окне офиса точно разлили фиолетовые чернила — осенний сиреневый сумрак постепенно сгущался, и желтые пятна фонарей плыли сквозь туман как огромные светляки.
— С той девицей у тебя есть чего-нибудь новое?
Стас выразительно вздохнул:
— Ни на сантиметр не продвинулся. Уже три свидания коту под хвост. Не хочет ни о чем говорить, переводит разговор на другое. Надоело мне все это. Слушай, друг Артемон, может, все же взять ее в долю?
— Сам понимаешь, в таком деле с бабой связаться хуже некуда. Ляпнет одной подруге, потом другой, глядишь — и полгорода знает! Ты же сам говорил!
— Говорил, ну и что… Но знаешь, она ведь не дура, соображает лучше любого компьютера. Кажется, с первого слова поняла, к чему я клоню. И сразу же мне ясно дала понять, что хочет войти в долю. А ведь мы без нее не справимся!
Артем задумчиво водил мышкой по экрану, вырисовывая замысловатые траектории. Он что-то напряженно соображал.
— Может, хотя бы пообещать, что мы подумаем? — Стас, сгорбившись, сел на краешек стола. — Ну, чтобы она разговорилась. В детали ее посвящать не буду и с тобой ее тоже знакомить не буду, пусть думает, что всем заправляю я один. А когда дело дойдет до решительного шага…