Выбрать главу

Ваня вернулся домой в каком-то полупьяном состоянии, но никому не сказал, что отнес очерк в газету и что редактор его обнадежил. Все-таки у него не было уверенности, что очерк напечатают.

На другой день Ваня стоял у тисков, обрабатывая поковку французского ключа. К нему подошел директор Гасинский, дружески хлопнул по плечу, промолвил:

— Молодец, Иван!

Думая, что похвала относится к его работе, Ваня вынул из тисков блестящую, ободранную драчовым напильником поковку, подал ее директору.

— Здорово ты этого Полундру разделал, дал ему и в хвост и в гриву!

Ваня догадался: очерк напечатали! У него перехватило дух. А директор продолжал:

— Трамвайщики прочитали твою статью. Слесаря приходили в завком, требуют: закрыть катакомбы, а Полундру — под суд. Я слышал, будто с текстильной фабрики бабы отправились к секретарю губкома с просьбой, чтобы им разрешили забрать на воспитание Лизку Принцессу.

— Покажите газету, — волнуясь, попросил Ваня.

— Она у меня в кабинете.

Дверь распахнулась. На пороге цеха возник Санька Дедушкин, уже пятый день находившийся на бюллетене, заорал:

— Ребята, почитайте, чего сочинил наш писатель: «Катакомбы следует уничтожить!» Я как прочел, так сразу и побежал в фабзавуч.

Ваня бросился к Дедушкину, вырвал из его рук газету. Очерк был напечатан на третьей странице. Все там было: и заголовок, и фамилия. Голова Вани кружилась.

— Читай, читай вслух! — теребил его Дедушкин. Он искренне был восхищен товарищем.

Фабзавучники бросили работу, столпились вокруг Вани, в один голос потребовали:

— Читай!

— Тут чтения на сорок минут, а работать кто будет?

— Читай, — разрешил Гасинский.

Ваня взобрался на табурет и вслух прочитал свое сочинение от начала до конца. Чтение заняло четверть часа: очерк в редакции сократили больше чем наполовину, выбросили все рассуждения, некоторые фразы поправили, некоторые приписали. И все-таки это было то, что писал он, волнуясь, сомневаясь и радуясь.

Ребята слушали молча, и мрачные картины катакомб возникали перед их глазами.

Когда он кончил, Юрка Андреев бросился к нему, сказал, пожимая руку:

— Правильно сделал, что заклеймил эту банду! Теперь милиция уже не станет медлить, возьмется за этих подонков, доконает Полундру.

— Что ж ты мне не сказал, что лазил в катакомбы? Я бы тоже пошел с тобой, — упрекнул товарища Альтман.

— Еще не поздно. Может, сходишь? — съязвила Валя Овчинникова.

— Послушали — и хватит. По местам, ребята! — скомандовал Рожков, и в зеленоватых глазах его впервые проскользнуло уважение к Ване. И Ваня подумал: «Рожков неплохой парень, и уж, конечно, не такой, каким показался вначале».

Ваня подошел к тискам, но интерес к работе пропал. Мысли его блуждали далеко, он думал: видели ли газету Чернавка, Герцог, Полундра?

Конечно, бандиты постараются отомстить ему за разоблачение. Надо вести себя осторожно: не шляться по улицам в одиночку, не выходить из дому ночами. Хорошо бы достать револьвер. Но револьвера ему не дадут…

Дома он застал разрумянившуюся сестру и Луку Иванова, который помогал ей стряпать обед. На кухонном столе лежала газета, видимо читанная и перечитанная: вся она была исчеркана синим карандашом.

— Здорово ты разделался с этой камарильей, — сразу заявил Лука. — То, что мне особенно понравилось я очерке, я отметил знаками плюс, а там, где места сомнительные, неясные — поставил вопросительные знаки. Шурочка во всем согласна со мной.

Пришел отец из института, торжественно пожал сыну руку. Весь обед проговорили об очерке, о катакомбах. После обеда мальчишки позвали Ваню играть в футбол. Играли на широкой зеленой поляне, за каменной оградой Городского двора. Границы ворот отмечали стопками книг, и душ двадцать ребят босиком до упаду гоняли тяжелый кожаный мяч, в котором резиновую камеру заменял бычий пузырь. В футбол в Чарусе начали играть в этом году: до войны на паровозном заводе играли только англичане.

Домой Ваня вернулся затемно. Лука с Иваном Даниловичем играли в шахматы, Шурочка сидела за столом у зажженной лампы и штопала белье. И в это время во дворе загремела линейка. В квартиру вломился заведующий горкоммунхозом Григорий Николаевич Марьяжный. Закричал с порога: