— Полундра! — вскрикнула Чернавка и, прислонившись к Ване, ногтями впилась ему в ладонь.
На брусе болталось еще несколько петель, а под ними с бледными как мел лицами стояли Герцог и еще три парня со скрученными за спинами руками.
Люди в солдатских шинелях, возившиеся с веревками, собирались вздернуть их рядом с атаманом. Вокруг бушевала возбужденная толпа.
— Так им, подлецам, и надо!
— Головами их вниз!..
— Пусти, я ему двину, он у меня половину пайка отбирал!
Толпа плевала связанным в лица. Какая-то баба с размаху ударила Герцога, но он, видимо, не почувствовал боли — как загипнотизированный глядел на веревку, мелькавшую перед глазами. Крупное адамово яблоко выпирало на его худой шее.
Расталкивая плотно стоявших людей, Марьяжный протиснулся вперед, увидел венский стул, вскочил на него и крикнул во всю силу легких:
— От-тставить!
Люди, успевшие набросить на шею Герцога петлю, опешили. Человек в длинной, до пят, кавалерийской шинели вызывающе спросил:
— Чего орешь? — И, почувствовав недоброе, добавил: — Ты кто такой будешь?
— Представитель советской власти, вот кто я такой.
— Мандат на стол, — потребовал человек в кавалерийской шинели.
Марьяжный показал книжечку депутата горсовета, похожую на зеркальце в красном футляре. Человек взял книжечку, повертел в руках, спросил:
— Ну, и что ты желаешь? Зачем пожаловал в наше царство-государство?
— Я требую, чтобы вы прекратили самосуд. Если эти хлопцы, которым вы повязали пеньковые галстуки, в чем-либо виноваты — трибунал накажет их.
— Обыщите его, он легавый, у него в кажном кармане по нагану, — раздался надтреснутый девичий голос, и Ваня узнал Лауру; грязные патлы ее падали на лицо, она нетерпеливо отбрасывала их назад.
Десятки умелых рук проворно обшарили карманы Григория Николаевича. Пискливый голос доложил:
— Оружия при нем не обнаружено.
— Оружие мне ни к чему. Я пришел к вам разговаривать по-хорошему, потолковать по душам. — Марьяжный наклонился к Герцогу, снял с его шеи петлю. — Так-то ему, бедолаге, будет спокойнее слушать наш разговор… Что здесь у вас происходит?
— Да вот, решили своими силами расправиться с кровососами, со всей этой шпаной. У милиции руки до них не доходят, так мы сами, — объяснил человек в кавалерийской шинели.
— Придется вам подобру-поздорову разойтись, — словно не замечая повешенного, внушительно сказал Григорий Николаевич.
Какой-то вздох пронесся по толпе. Послышались приглушенные разговоры. Кажется, люди начали понимать, что зашли слишком далеко. Многие стали пятиться к выходу.
— Постойте! — крикнул Марьяжный. — Я еще не все вам объяснил. Есть постановление — катакомбы уничтожить, поставить крест над этим страшным наследием прошлого. Завтра мы завалим все входы и выходы и поставим на них печати.
— А жить, где жить прикажете нашему брату? — язвительно крикнули из толпы.
— У нас ведь детишки…
— Знаем, всё знаем, — сказал Марьяжный. — Мы еще зимой хотели прикрыть катакомбы, но зимой, действительно, куда бы вы делись? А сейчас весна, солнце пригревает, все живое из земли на свет лезет… Губком партии постановил Спасские казармы полностью отдать вам под общежитие. В ближайшие дни сколотим на Качановке несколько деревянных бараков. Так что жить, товарищи, будет где. Правда, в тесноте, но не в обиде.
— Дозволь вопрос, товарищ начальник, — примирительно сказал человек в засаленном ватнике, напяленном на голое тело.
— Пожалуйста, спрашивай. Я затем и спустился сюда, чтобы ответить на все ваши вопросы.
— Как предвидится насчет работенки? Плотник я, служил у Блюхера в конной разведке, спихнули барона в море, и с тех самых пор хожу в безработных. А через это самое ни жены у меня, ни детей, одинок как перст.
— Многие теперь ходят в безработных. Но уже в этом году на паровозный завод потребуется две тысячи рабочих. А Донбассу уже сегодня нужны рабочие руки. Поезжайте в Гришино, Горловку, Юзовку, там для всех найдется работа. Вот парнишка может записать охочих. — Марьяжный сунул Ване в руку тетрадь и карандаш.
— Раз так, пиши меня, — потребовал плотник.
— И меня!
— И меня! — К Ване протиснулась баба с грудным младенцем на руках.
Слюнявя химический карандаш и пачкая губы лиловыми пятнами, Ваня лихорадочно записывал десятки фамилий. На его глазах и при его прямом вмешательстве заколачивали вертеп, отравляющий людей своими гнилостными испарениями.