— Обращались! Оба кочевряжатся, до тебя посылают, говорят — ты у нас царь и бог, — закуривая, сказал Бондаренко.
— Всегда, если кому что надо, так все до меня, поют лазаря, помнят, значит, мою доброту христианскую. Добре, Грыцько, ради милого дружка и сережку из ушка. Я дам вам все три косарки, если коммуна поможет мне убрать пшеницу и ячмень. И чем скорей вы скосите, тем скорей получите косарки. Тут дело такое — услуга за услугу.
— По рукам, Назар Гаврилович. Завтра вся коммуна выйдет на твои поля.
— По рукам, — ответил кулак, хитро улыбаясь в бороду, и ударил по протянутой ладони Бондаренко. — На моих дрожжах ваша коммуна всходит.
Грицько вскочил в седло, ускакал. Глядя ему вслед, Назар Гаврилович обрадованно сказал сыну:
— Вот и разрешился вопрос с батраками. Всегда так: в самый последний час все улаживается.
После ужина сразу легли спать. Только Одарка, взяв рушник и подойник, ушла доить коров.
Илько, прихватив овчинный кожух, отправился на сеновал, но, когда все уснули, вернулся в хату, на цыпочках прошел в темную, как шахта, каморку Христи и, немного постояв над женой, осваиваясь с мраком, шепотом спросил:
— Не спишь?
— Нет!
— Думаешь все?
— Думаю!
Нетерпеливо и неловко сбросив верхнюю одежду, весь дрожа, Илько присел на краешек постели, попросил:
— Посунься!
Христя, перевернувшись на бок, чтобы дать место, откинула голову и замерла, ждала; потом голой рукой охватила шею прилегшего рядом мужа, губами отыскала его рот, с испугом и радостью надолго прильнула к нему. Илько слышал, как неистово колотилось ее сердце, и, сам не зная почему, с мучительной болью жалел ее.
Христя отдалась ему страстно, как никогда еще не было у них. Измученная и обессиленная ласками, она ждала, что он скажет. А он молча гладил ее тело, мелкими поцелуями покрывал шею, сладкие от молока груди. На какое-то мгновение Христе показалось, что Илько плачет.
Утомленная, она начала засыпать. Но он, пробудив ее от забытья, с ревнивым любопытством спросил:
— Что же, это самое… с Максимом лучше, чем со мной?
Она вздрогнула:
— Ой, что ты, Илюшечка, на всем божьем свете никого нет краше тебя.
— Краше нет, а пошла к чужаку.
— Обдурили меня, сказали, что ты в Петербурге городскую нашел и не вернешься больше никогда до хутора.
— А ты и поверила?
— Люблю я тебя, Илюша, больше всех люблю!
Тихие эти слова сразу разрушили вражду. Христя поняла, что между нею и мужем воцарился мир. Но надолго ли? Впрочем, бывает ли в семье вечный мир?
Он снова погладил ее ноги, пожалел, что не может ей подарить панталошки с черными кружевами, добытые мародерским путем и отобранные при обыске в Кронштадте.
Жалобно заплакал ребенок. Христя вздрогнула, приподнялась, хотела встать.
— Лежи. — Илько придержал ее, встал, приоткрыл тяжелое рядно, плотно занавесившее окно, взял почти невесомое тельце ребенка на руки и, покачивая его, стал вглядываться в месячном полусвете в крохотные черты личика, словно еще надеялся отыскать в них что-то близкое, свое.
Назар Гаврилович тоже не спал подле обиженной жены, думал о Хри́сте и всем существом своим чувствовал, что близкие ему люди, которым он отдал все силы свои и богатство: жена, любовница, сын — самые лютые враги его, причинившие ему много зла. Они только и ждут, когда судьба сшибет его с копыт.
«Неужели так в каждой семье? Так на черта сдались тогда эти семьи?» — со злобой думал кулак.
X
Два дня сряду, в пятницу и субботу, все коммунары вместе с детьми и женщинами работали на полях Федорца, помогали кулаку убирать урожай. Не пошел только Плющ и жену свою не пустил.
Скошенную и связанную в снопы пшеницу свозили на просторное хуторское подворье, обсаженное молодыми тополями. Здесь Назар Гаврилович расчистил ток и приготовил белые каменные катки для молотьбы.
Затем коммунары, как и договорились, взяли у Федорца три косарки и пару коней. Бондаренко, поговорив с каждым, условился, что они чуть свет выедут в степь. Велико же было его удивление, когда поутру, прискакав верхом в поле, он увидел там только Плюща да Отченашенко, вручную косивших ячмень; невдалеке от них двойка распряженных быков вяло пережевывала жвачку.
— А народ где? — спросил Бондаренко, оглядываясь.
— А это тебе видней. Ты голова коммуны, а пытаешь нас, — бормотнул неразговорчивый Плющ, не прерывая косьбы.
— Проспали, чертовы дети! Ну и всыплю же я им по первое число. — Бондаренко взял из рук уставшего Отченашенко косу и с полчаса помахал ею, нет-нет да и поглядывая на дорогу, не покажутся ли его люди.