— Давай-давай-давай скорей в поле… Тоже мне коммунары! — разбушевавшийся голова коммуны конем вытеснял односельчан из церкви.
Служба была сорвана, и дьячок, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, принялся гасить лампады и свечи.
Коммунары стыдливо выбрались из церкви друг за дружкой и чуть ли не бегом огородами отправились на общее подворье. Там поспешно запрягли несколько арб.
Вместе с женами и детьми ехали они в поле, с улыбками поглядывая на своего неистового председателя, плетущегося за ними верхом, по-мальчишечьи свесив обе ноги на одну сторону.
А Бондаренко, сидя на коне, подбивал в уме: какой урожай собрал Федорец и какой соберут коммунары? Итог получался неутешительный: выходило, что все пятнадцать семей коммунаров соберут зерна меньше, чем один Федорец.
«Так до каких пор терпеть беднякам вопиющую несправедливость? Пора раз навсегда покончить со всеми этими Федорцами, Семипудами, Каинами, как покончили со Змиевым. Отобрать у них землю и сельскохозяйственный инвентарь, как когда-то отобрали в экономии Кирилла Георгиевича. Ведь это его молотилка неутомимо стучит на току коммунаров и пыхтит старенький двигатель, разрушенный вгорячах, а затем по винтику собранный руками Оверка Барабаша».
Коммунары, позабыв о празднике, работали без обеденного перерыва весь день. Бондаренко досадовал на солнце, которое так поспешно обошло небо и, утомленное, валилось сейчас за кромку горизонта. Дни всегда казались Бондаренко короткими, и он часто сетовал на то, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа. Ему никогда не хватало времени.
Пала вечерняя роса, сразу затупив ножи косарок, затрудняя работу.
Потные, веселые косари, как по команде, принялись точить косы, поглядывая на своего вожака. Он властно махнул рукой: мол, давай дальше.
Проработали до глубоких сумерек, а когда стали шабашить, Бондаренко в наказание заставил косить еще три часа, при свете выбившегося на середину неба месяца. Ни одна душа не запротестовала. И Бондаренко отметил для себя, что люди увлеклись трудом, а старики говорят: дело, которое нравится, наполовину сделано.
Весь день Бондаренко не слезал с круглого железного стульчика, вилами скидывал с нагретой солнцем косарки тяжелые вороха ячменя, намотанные деревянными крыльями.
Следом за его лобогрейкой по колючей стерне шла босая Фрося Убийбатько, быстро вязала снопы. Она по-своему, не так, как другие бабы, брала в руки перевясло, по-своему прятала концы его в сноп, ловко подравнивала коленом. Ни одна женщина в коммуне не могла сравниться с нею в быстроте, и Бондаренко подумал, что на первом собрании надо указать на ее работу как на образец коммунистического отношения к труду.
Оглядев залитое лунным светом поле, Бондаренко вспомнил равнину перед Турецким валом. Как эти снопы, разбросанные по полю от края и до края, лежали тогда на равнине тела бойцов, полегших в дни штурма.
А вспомнив войну, председатель коммуны не мог не вспомнить Федорца. Ведь там, под Перекопом, лютыми врагами, с которыми он схватился не на жизнь, а на смерть, были сын Змиева, служивший у белых, и сыны Федорца, путавшиеся с Махно. Он побил сынов, ни Георгий Змиев, ни Микола Федорец не коптят уже белый свет. А батьки их остались, да еще, наверное, надсмехаются сейчас над ним, победителем! И опять колючие думы о том, как свалить ненавистного кулака, заняли воображение бывшего красноармейца. Выгнать его с хутора, отобрать у него землю, скот, инвентарь, пустить по миру в чем мать родила — вот единственный правильный выход. Но для такой меры нужен дозвол свыше, а советская власть, он знал, такого разрешения не даст.
Даже председатель сельсовета Отченашенко, когда Бондаренко поделился с ним своими сокровенными думами, рассмеялся и сказал:
— Не дури, Грицько, а то куры будут над тобой смеяться. У нас ничего не делается без приказа, а приказа такого пока никто не давал, разумеешь — пока! Но раз у трудового народа появилась потребность сковырнуть кулачество, приказ будет. Так что, дорогой, подожди малость, не расходуй понапрасну злость, она еще сгодится тебе.
Чтобы не терять времени даром на холостые проезды, коммунары остались на ночь в поле, возле утрамбованного тока.
Невдалеке от криницы, в балке, заволоченной ночным туманом, Фрося Убийбатько разожгла веселый костер. За каких-нибудь полчаса она наварила на всех огромный казан житных галушек, заправив их луком, поджаренным на подсолнечном масле.