Нина играла что-то знакомое. Он уже где-то слышал эту музыку, и вдруг вспомнил, что четыре года назад, в этой же комнате, Нина играла для него эту самую пьесу.
И так, не раскрывая глаз, вспомнил он, как Нина приходила к нему в госпиталь, где он лежал после ранения. Она принесла ему тогда томик Буссенара «Капитан Сорвиголова». А когда Нина ушла, раненые красноармейцы стали добродушно посмеиваться над ним: «А ведь эта девочка втюрилась в тебя, Лука».
Влюбилась, это верно. А может быть, любит до сих пор. Но он всегда был равнодушен к ней; что скрывать, получив отпуск по ранению, он приехал в Чарусу только затем, чтобы повидаться с Шурочкой и Ваней Аксеновыми. Он и остановился у Калгановых, а не у Аксеновых, чтобы не смущать своим присутствием застенчивую Шурочку.
Нина играла проникновенно, не по возрасту страстно, изливая в музыке все свое смятение и свои надежды. Лука раскрыл глаза и сразу увидел на бамбуковой этажерке знакомый альбом для стихов; он взял его и принялся листать. Вот тонкие виньетки, нарисованные Виктором Соловьевым, — где-то он теперь? Нашел стихотворение Вани Аксенова, прочел первые строчки:
Стихотворение было написано четыре года назад, под ним стояла дата. Четыре года — целая вечность!
Какими они тогда были детьми…
Словно поняв, что Лука не слушает ее, Нина, не доиграв, резко захлопнула крышку рояля и перебросила две тяжелые косы из-за спины на грудь.
— Знаете, у меня блестящая идея: сфотографировать вас всех на память! Мы так редко собираемся вместе. — Нина взяла с письменного стола фотоаппарат и, вынув из футляра, вложила в него кассету. — Попрошу всех сюда, чтобы оконный свет сбоку падал на лица.
Молодежь шумно устраивалась у освещенной солнцем стены, заклеенной темно-зелеными обоями.
— А что же вы держитесь в стороне? — спросила Нина Чернавку, отошедшую к двери.
— Боюсь испортить вам фотокарточку. Все вы давно знаете друг друга, а я для вас посторонняя, совсем-совсем чужая. Никого не знаю, кроме этого вот горбоносого гимназиста, который подарил мне румынки, — и она развязно показала рукой на свои высокие ботинки.
— Как это подарил? — громко удивилась Нина, давая выход накопившемуся раздражению. Да и как было не возмущаться. Лука приехал в Чарусу, остановился у них в доме и почти не обращает на нее внимания, даже не дослушал ее игру. Уж лучше ушел бы он от них, ей будет спокойнее. Но куда он уйдет? К Аксеновым? К этой бесцветной Шурке, на которую только дунь — и она облетит, как цветок одуванчика.
— Шурочка, становитесь рядом со мной, мы ведь никогда не снимались вместе, — попросил Лука.
Шурочка зарделась и послушно подошла к нему. Луке показалось, что он видит ее впервые — столько нового было в тонких чертах ее лица и во всей изящной и гибкой фигурке. Грудь, плечи, бедра, тоненькие щиколотки ног — все в ней нравилось ему.
«Эта вялая Шурка — ни рыба ни мясо, как она может нравиться мужчинам?» — неприязненно думала Нина.
Молодые люди, подталкивая друг друга, встали к стене, освещенной бледно-золотистым предзакатным солнцем, и Нина сделала снимок, хорошо зная, что он плохо получится из-за недостатка света. Раздражение все больше овладевало ею. Она испытывала стыд, сознание своего бессилия приводило ее в ярость. Лука видел это. В ней было что-то неискреннее, фальшивое. Но что? Она хотела казаться интересней, взрослее, значительней, чем была, а выходило притворство. Твердый взгляд ее синих глаз говорил о тяжелом характере. Но что-то он слишком много думает о ней. Она же ему несимпатична. Лука поднялся, привычным движением одернул ладно пригнанную по фигуре гимнастерку, сказал:
— Ну, что ж, Нина и Юра, спасибо за гостеприимство, теперь я перекочую к Аксеновым. Мне необходимо сходить на могилу Марии Гавриловны.
— Кто это такая, Мария Гавриловна? — хмуря брови, спросила Нина.
— Мать Аксеновых. Мой старый добрый друг. Она заботилась обо мне, как о родном сыне… — Лука повернулся к Ване и Шурочке: — Вы на прежней квартире живете? Бывало, когда курсанты заснут, я закрою глаза и вижу Шурочку — сидит в кухне за столом, над книгой. А ты, Ваня, сочиняешь стихи. Гектор-то жив?
— Жив, жив! Интересно, узнает ли тебя пес, — сказал Ваня.
Нина бурно запротестовала: