– Да? – произносит он.
Продолжая показывать на первую карту, Влетка начинает что-то говорить. Это звучит как некий перечень. Дочь переводит, ее слова смешиваются со словами матери.
– Материализм, – говорит она, – накопление материальной собственности, интерес только к благосостоянию, власти, положению, получению выгоды и удержанию того, что имеешь, стяжательство, зависть, желание повелевать, отрицание слабостей. – Она улыбается Мюррею. Она все время улыбается, несмотря на то, что у нее выпали почти все волосы, речь невнятная и замедленная, и она не может пройти даже двух шагов. – Это ваше прошлое, – повторяет она.
– Как скажете, – говорит Мюррей с долей сарказма.
Он начинает жевать губами, боязливо переводит взгляд от одной женщины к другой.
Влетка держит палец над пораженной молнией башней с летящими вниз жертвами, и палец напоминает дрожащий фаллос, выплевывающий огонь. Теперь она говорит Мюррею о его настоящем.
– Это ваше настоящее, – переводит дочь. – Переворот, волнения, сорванные планы, беспорядок, смиренная гордость, унижение, даже насилие…
Мюррей морщится, расплетает пальцы и ищет сигареты.
Дочь говорит своим слабым голосом:
– Разрушение жизненного уклада. Воздействие вещей, над которыми вы не властны. Окончательное завершение… части вашей жизни. Это ваше настоящее.
Мюррей прикуривает от настольной зажигалки – сувенира с македонского курорта или какого-нибудь места паломничества.
Палец Влетки перемещается к последней карте.
– Это ваше будущее, – говорит ее дочь.
И Влетка произносит сурово:
– Ne – to može biti vaša budućnost.
– Это может быть вашим будущим.
– Moguća budućnost.
– Возможное будущее.
– Moguće, – подчеркивает Влетка.
– Это возможно.
Влетка произносит последний перечень пророчеств, а ее дочь говорит по-английски, все так же бессмысленно улыбаясь:
– Уединение, самокопание, спокойствие, тишина, затворничество, уход от мира, молчание, повиновение, медитация…
«Чудесно, черт побери», – думает Мюррей.
– Вот оно, значит? – спрашивает он.
– Вот оно, – говорит дочь, улыбаясь ему.
Он берет куртку. Дочь, опираясь на Влетку и свою палку, ковыляет из комнаты в своем вязаном старушечьем платке. Похоже, одна ее нога короче другой на шесть дюймов, думает Мюррей украдкой и докуривает сигарету за столиком.
Карты все еще лежат там.
Он не смотрит на них.
Но в любом случае, то, что она сказала о его настоящем, недалеко от правды.
Хотя какого хрена? Она не могла не знать, что он влип в неприятности, иначе бы не пришел к ней.
А его прошлое?
Он сильно затягивается, и пепел с сигареты осыпается – дешевый табак.
А, чушь.
Такое у каждого в прошлом. Мы все считаем себя особенными – но все мы, на хрен, одинаковые.
Вот так они и действуют, эти гадалки.
Пят сотен кун. К чертям собачьим.
Он надевает куртку, собираясь уходить, когда снова видит двух женщин. В руках у дочери тарелка с печеньями клейкого вида.
Мюррей как раз просовывает руки в рукава – куртка у него отличная: с капюшоном, эластичными запястьями, множеством карманов.
– Хотели бы печенья? – говорит она, улыбаясь как обычно.
Секунду он смотрит на эти штуковины на тарелке – клецки, покрытые сахарной глазурью. Неправильной формы, грустно смотреть.
– Печенье? Э-э… Ну, ладно. Спасибо.
Он берет одно. Они смотрят, как он после секундного колебания подносит его ко рту. В другой его руке дымится сигарета. Он кладет печенье в рот. Первое, что он отмечает: от него болят зубы. Очень. Просто невероятно, как сильно болят. Острые иглы боли пронзают его челюсть, до самого черепа. Он старается не морщиться от боли, пока пережевывает печенье. У теста странная текстура – оно как будто тает у него во рту, становится почти жижей. На вкус это сахар с чем-то, чем-то гнилостным. Обе женщины продолжают смотреть на него. Дочь все так же улыбается, пушок над верхней губой, нижняя губа блестит. Он пытается улыбнуться ей в ответ, проглатывая печенье, чувствуя, как движется его кадык.
– Мило, – говорит он. – Спасибо.
Она подносит к нему тарелку, предлагая снова взять печенье.
– Нет. Спасибо, – отказывается он. – Нет.
Его проводят через темную, узкую прихожую – мимо висящих пальто и шляп, и зеркала, ничего не говорящего ему, – и вот он снова на лестнице.
Дверь квартиры закрывается, он спускается по ступенькам, не желая заходить в загаженный лифт. Цементные ступени поблескивают в темноте, отполированные за десятилетия подошвами, так что кажутся влажными, хотя это не так. На каждой площадке лежит квадрат света из окна, а на подоконнике стоят растения – жесткие листья, мертвые листья, сухая земля. В самом низу расположены металлические почтовые ящики с маленькими табличками с именами жильцов. На полу металлический набор для чистки обуви. Надписи на стенах, уйма рекламных рассылок. Тяжелая дверь с двумя панелями безопасного стекла, на нижнем расползается паутина трещин.