– Это была упущенная возможность.
– Это была историческая трагедия, – уточняет Александр.
Историческая – его любимое слово.
Ларс знает, что Александр считает себя исторической фигурой. Он любит говорить об исторических перспективах с позиции непосредственного участника. Однажды он спросил, каким, на взгляд Ларса, он останется в истории?
Ларс не знал, что на это ответить. После секундного замешательства он отделался затертым софизмом: «Смотря кто будет писать историю».
Как раз тогда – несколько лет назад в Давосе – Александр поделился с ним своими планами написать монументальный многотомный труд о своей жизни и времени.
До сегодняшнего дня, насколько известно Ларсу, он еще не приступил к этому.
Теперь он рассказывает о своем дяде. Ларс уже слышал об этом человеке. Офицер КГБ – человек, посылавший людей на смерть во время чисток тридцатых и сороковых годов. Однако – Ларс это знает – Александр восхищается им.
– Когда был мальчишкой, я считал его просто старым пердуном, – говорит Александр. – Старомодным, ты понимаешь.
– Да, – говорит Ларс, стараясь казаться внимательным слушателем.
– Он носил старомодную шляпу, – говорит Александр.
– Да?
– Стрижка была дерьмовая. Вот и все, что я думал о нем. Только потом я понял, что у него в душе было железо. Он был сильным. Когда ветер подул в другую сторону, в пятидесятые, он оказался в трудном положении.
– Не сомневаюсь…
– Сталин ведь был его кумиром, – продолжает Александр, пока Марк приближается к столу с кофе. – Он боготворил его. Искренне.
– Да, были такие.
– А потом Хрущев выступил с этой речью.
– Да, так называемый закрытый доклад, – говорит Ларс.
– И всем вроде полагалось сказать, что они сожалеют о прошлом и что Сталин им никогда не нравился. Ну а он не стал такого говорить. Притом что понимал: его могли убить. Все равно не стал. Прямо как в конце «Дон Жуана», когда перед ним разверзается ад, а он ни в чем не раскаивается. Он не стал лицемерить. Ты понимаешь?
Ларс молча кивает.
– Мой отец, тот покаялся, – роняет Александр.
– Да?
– О да.
Марк налил им кофе и тихо удалился.
– Мой отец покаялся. А дядя – его звали Александр, как меня, – не каялся. Он не считал, что был в чем-то не прав. Вот его враги были не правы, так он считал. Он считал, что история на его стороне. Хотя это было не так. В конце концов он покончил с собой, – говорит Александр. – Самоубийство.
– Я сожалею об этом.
Александр устало пожимает плечами.
– Он уже был старым. Ему больше незачем было жить, – говорит он. – Он всю свою жизнь посвятил делу коммунизма. В этом была вся его жизнь. Больше у него ничего не было.
Ларс задумчиво кивает.
– Что еще у него осталось, чтобы жить? – спрашивает его Александр с нажимом.
– Ничего, полагаю, – говорит Ларс.
Александр кивает и прикусывает сигару.
– Ничего, – говорит он. – Все было кончено. Вот так.
Утром по правому борту проплывает Капри. Неаполь скрыт завесой смога. Ларс, одетый в банный халат с логотипом «Европа», смотрит в сторону берега со своего маленького балкона. Воздух мягкий, свежий. Спалось ему неважно. Перебрал марочного вина и довоенного арманьяка прошлым вечером. А потом, когда вернулся в свою каюту, он нашел среди сотен фильмов в мультимедийном центре «Ностальгию» Тарковского. И начал смотреть. Было странно слышать, как шведский актер Эрланд Юзефсон, хорошо знакомый ему, говорит по-итальянски, в дубляже. Он заснул, не досмотрев и до середины.
Раздается стук в дверь.
Это Марк.
Он говорит, что Александр приглашает Ларса к завтраку.
Зря Ларс надеялся избежать этого.
– Благодарю, – произносит он. – Скажите ему, я скоро буду.
Когда через полчаса он выходит к завтраку, Энцо сообщает Александру, что они подойдут к Монте-Карло около полуночи.
Ларс садится. На нем свитер, а волосы его еще влажные после душа.
– Мне позвонили сегодня утром, – говорит Александр, когда Энцо уходит, – от моего адвоката в Лондоне.
Голос у Александра нерадостный.
Ларс, жевавший яичницу, сразу настораживается.
Александр продолжает:
– С ними связались адвокаты Ксении насчет ее требований.
– Да? – Ларс продолжает есть. – Что у них?
– Два дома…
– В Лондоне и Сен-Бартелеми?
– Да.
– И?..
– И двадцать пять миллионов, – говорит Александр.
– Стерлингов?
– Да.
– Это невозможно. – Ларс подносит вилку с яичницей ко рту. – Вы будете бороться?