– Ты о чем? – спрашивает Балаж.
– Значит, нет? – Габор продолжает улыбаться.
– Нет, – говорит Балаж.
Он чувствует, как лицо начинает гореть, выдавая его.
– Просто большинство парней рядом с Эммой, – говорит Габор, глядя на него лукаво, – пускают, на хрен, слюни. Понимаешь меня? А ты вроде ничего такого.
– Нет, – говорит Балаж.
Но этого, похоже, мало.
То, как Габор это сказал – «Ты вроде ничего такого», – словно требует разъяснений.
– Ты не гей случайно? – интересуется Габор так, словно уже раздумывал об этом с некоторых пор.
На секунду Балаж теряет дар речи от удивления. А затем отвечает:
– Нет.
– Ничего страшного, если ты гей, – говорит Габор.
– Нет, – упорствует Балаж, – я не гей. Я э… нет.
– Она просто не в твоем вкусе или что?
С выражением муки на лице Балаж произносит:
– Слушай… Я не знаю…
– Эй, да ладно, старик. Я к тебе в душу не лезу.
– Да, все путем.
– Она не в твоем вкусе, не в твоем вкусе, – повторяет Габор. – Ну и ладно.
Больше они почти не говорят.
Балаж отмечает, что на него находит что-то вроде депрессии. Словно буря, грозившая разразиться весь вечер в жуткой тишине прокуренной гостиной, вдруг навалилась на него беззвучным штормом отчаяния. Сидя в тени, он думает со стыдом и тоской о своей жизни, о своих делах, о своих убогих, мелких радостях.
Звонит телефон Габора.
Это она, и, очевидно, у нее проблемы.
– Хорошо, просто оставайся там, – говорит Габор. – Просто оставайся на месте. Мы будем через минуту.
Закончив разговор, он говорит:
– Нам опять нужно подняться к ней. Она закрылась в ванной комнате.
Безликое великолепие номера 425. Телевизор шумит. На постели, напоминающей неистово взбитый яичный белок, сидит голый человек. Около сорока, хлипкого сложения, длинная физиономия кажется еще длиннее из-за расползающейся лысины. Эммы не видно, но ее одежда – все, что она надевает для таких случаев, раскидана по полу. Так же, как и одежда голого человека. Он встает до странности неспешно, когда слышит, как они входят в номер.
– Вы кто? – спрашивает он.
– Где она? – спрашивает Габор.
– Там. – Голый указывает на дверь ванной, а затем возмущается: – Вы, блядь, кто такие?
– Присмотри за ним, – говорит Габор Балажу и, постучав в дверь ванной, кричит: – Эй, это я!
Дверь приоткрывается, и он исчезает за ней.
В ярко освещенной комнате Балаж стоит лицом к лицу с голым человеком, их разделяет не более метра. Этого типа как будто совсем не смущает нагота. Он громко сопит:
– Я с ней не закончил, ясно?
Балаж стоит молча и, похоже, выглядит так, словно не понял сказанного, потому голый спрашивает:
– Ты по-английски говоришь, горилла ебучая? Я не закончил. Так почему бы тебе и твоему дружку не убраться отсюда?
Балаж по-прежнему молчит, а голый продолжает:
– Думаешь, я ударил ее? Я ее не бил. – Он бросает слова в невозмутимое лицо Балажа. – Я только сказал, что она шлюха, это так и есть. Я ей сказал все как есть. Эй, горилла, макака ебаная! Я с тобой…
Свист удара.
Звук такой, точно собачьи челюсти вгрызлись в свиной хрящ – нос разбит и наполняется кровью.
Голый пятится к кровати, и вид у него неважный. Кровь растекается по губам и подбородку.
– Она в порядке, – говорит Габор, открывая дверь ванной. – Какого хера…
Голый на коленях, закрыл лицо руками, кровь течет между пальцев и капает на пушистый ковер.
Балаж выходит из номера. В коридоре все спокойно, словно ничего и не случилось. Клокочущий адреналин мешает ему найти служебную лестницу, и он спускается в стеклянном лифте. Дверцы раздвигаются, и он выходит в холл, в глазах у него рябит от яркого света. Мерцающее облако вокруг канделябра. Кровь на его кулаке, влажная минуту назад, теперь подсохла, и он чувствует, как дрожит его рука. Плавный поворот вращающейся двери – и тишина холла сменяется звуками ночи – прерывистый шум дорожного движения по улице, такси подъезжает ко входу в отель.
Балаж шагает дальше. Он идет по улице, в дробящемся свете фар отбрасывая на асфальт три тени. То и дело мимо него проезжают машины. Он ни о чем не думает, только чувствует прохладный воздух на своем лице.
Постепенно он начинает замечать окружающее: деревья, их листья колышутся темно-зеленой массой в свете фонарей. На другой стороне улицы темнота – там, должно быть, парк. На автобусной остановке люди.
Он останавливается перед темной витриной автосалона «БМВ» и думает, что ему теперь делать. В голове понемногу проясняются малоприятные детали инцидента, и Балаж закуривает «Парк-лейн». Он не вполне уверен, что, собственно, произошло. Он ударил того человека один раз как минимум, это он помнит. Судя по тому, как подрагивала и саднила его рука, удар был сильный. Вероятно, он сломал ему нос. Глядя сквозь стекло на призрачные, набычившиеся «БМВ», он говорит себе, что тот человек не станет заявлять в полицию. Хотя бы потому, что у него было обручальное кольцо – Балаж это заметил. Ему придется что-то соврать жене насчет разбитой физиономии, но он бы соврал ей в любом случае.