Это заняло примерно полчаса.
А затем он спросил:
– А какую машину водите вы?
Она назвала модели «сузуки».
Он сказал, что не очень разбирается в «судзуки».
– Неважно.
– Довольны ею? – спросил он.
Она кивнула, улыбаясь.
– Вполне.
– Какой… Какой у нее объем двигателя?
Вопрос почему-то показался ей смешным. Она рассмеялась.
– Я не знаю, – сказала она. – Я так рада за Марию и Ханса-Питера. Он такой приятный мужчина.
– О, ну да, – произнес Мюррей расплывчато и посмотрел в окно.
Уж о Хансе-Питере ему совсем не хотелось говорить, это точно.
– Хотела бы я, чтобы Мария немного похудела, – сказала ее мама искренне. – Вы не думаете, что ей надо бы похудеть немного?
– Определенно.
– А вы ей намекнете? Меня она не слушает.
– Я? – спросил Мюррей, не вполне понимая, как с этим быть. – Конечно. Я перекинусь с ней словцом об этом. Хотите еще выпить?
– Нет. Спасибо.
Отпивая четвертый портер, он решил, что определенно хочет ее, даже очень.
Он рассказывал ей о своем бизнесе – трансферных рейсах в аэропорт. Он, наконец, сумел связаться с Благо – «местным партнером», как он назвал его, – и Благо подтвердил, что деньги поступили. Они собираются съездить в Осиек на следующей неделе, посмотреть на списанные полицейские микроавтобусы. Принять какое-то решение. Дело двигалось. Он сказал ей, что здесь имеется потенциал к чему-то «весьма серьезному». Глядя ей прямо в глаза, он пояснил:
– Транспортный сектор прискорбно недоразвит в этой части Хорватии.
Она согласилась.
И тогда он попробовал взять ее за руку. Она быстро отняла ее, но с легкой улыбкой, дававшей простор воображению.
Так что, направляясь в туалет, он решил, что непременно сделает еще одну попытку. Он застегнул ширинку и вымыл руки.
– Смерть, – сказал он своей самодовольной физиономии в зеркале, – или победа.
Среда следующей недели.
Мария за работой, так что Ханс-Питер и Мюррей обедают вместе. Они идут в китайский ресторан «Златна рижека». Он расположен на маленькой площади меланхолического облика, вымощенной булыжником, усыпанным опавшими листьями.
Войдя, они садятся за буфетную стойку.
Ханс-Питер заказывает горку пророщенной сои с нарезанной морковкой, щедро сдобренную усилителями вкуса.
Мюррей начинает с темного мяса, столь же неестественно аппетитного на вид.
Они сидят у окна и смотрят на мир за ним. Напротив старый книжный магазин. Несколько велосипедов привязаны к металлической раме.
Мюррей догадывается, о чем хочет спросить его Ханс-Питер, закидывающий сою себе в рот.
Он должен быть уже в курсе произошедшего. Мария наверняка сказала ему. Однако он спрашивает:
– Как все прошло в воскресенье?
Мюррей смотрит на свое лоснящееся мясо с колечками лука и зеленого перца.
– Это ты мне скажи, – бормочет Мюррей.
– Что ж, – признает Ханс-Питер, гоняя дешевой вилкой по тарелке последние ростки, – не так чтобы очень, я слышал.
– Я не знаю, что произошло, – говорит Мюррей тихо, как бы оправдываясь. – Я не знаю, как это произошло.
Ханс-Питер смотрит на него какое-то время.
– Полиция?
На Мюррея жалко смотреть.
– Мария все еще не хочет разговаривать со мной? – спрашивает он, не поднимая глаз.
Ханс-Питер говорит:
– Она хочет объяснений. От тебя. О том, что произошло. Она не понимает.
– О том, что произошло?
– Ага.
– Когда мы вышли из паба, – говорит Мюррей, – я взял ее руки в свои. Она мне разрешила.
Ханс-Питер кивает и делает глоток спрайта.
– Она мне это разрешила, – повторяет Мюррей.
– Ага.
– Ну, и я подумал, хорошо. Ну, понимаешь…
На лице Ханса-Питера читается что угодно, кроме понимания.
– Ну, я держал ее за руки…
Ее руки были ледяными и шершавыми. Он был к тому моменту пропитан «Гиннессом». Она улыбалась. Теперь он видит эти губы, растянутые то ли в улыбке, то ли в гримасе страха.
– И я попробовал поцеловать их, – говорит Мюррей.
Он встречается глазами со светлыми, опушенными белесыми ресницами глазами Ханса-Питера.
– И тогда. И тогда. Она как бы закРРича-а-ла.
– Она закричала?
– Ага.
– Почему закричала? – спрашивает Ханс-Питер.
Этот вопрос он как будто обращает к бокалу спрайта – на Мюррея он не смотрит.