– То, что вижу я, больше пугает, чем восхищает, – парировал Костров.
– Сложно понять, почему человек, придя сюда, в первую очередь сталкивается со своими страхами и глубинными переживаниями, но так происходит не всегда.
– Неужели бывало иначе?
– Только однажды, – припомнил Волкогонов. – Клиента звали Влад, и наше путешествие в корне отличалось от обычных маршрутов. Никто не пытался нас убить, «Вятка» вела себя настолько гостеприимно, что я немного растерялся. Вероятно, в этом человеке было нечто особенное, и она это поняла. Он ходил по локациям, восхищался красотами, даже если навскидку они выглядели смертельно опасными. Он не видел призраков и покойников, мне вообще казалось, что он счастлив и прибыл сюда только для того, чтобы удостовериться: счастливым можно быть везде. Он уехал совершенно окрыленным, будто побывал в самом чудесном месте на свете. Вот тогда я и понял, что «Вятка» может быть разной. Каждый тащит сюда своих демонов, а у кого-то их попросту нет.
Слова о демонах заставили Кострова призадуматься.
– Знаешь, до того, как стать машинистом рейса Большая земля – «Вятка», я ведь водил поезда на дальние расстояния. Составы по два десятка пассажирских вагонов из одной части страны в другую. Мне нравился дух путешествий: серебрящиеся до горизонта железнодорожные пути, ночные сонные полустанки, гладь Байкала, заснеженная Сибирь… Все изменилось, когда сын пошел по кривой дорожке и пристрастился к наркотикам. Как многие, он начинал с легких, покуривал всякую дрянь, а потом сам не заметил, как перешел на тяжелые вещества. Из дома стали пропадать вещи, он продавал все, что мог, чтобы купить очередную дозу и забыться в луже собственной мочи. Мы с супругой боролись как могли. Мне пришлось отказаться от дальних рейсов и устроиться работать на станцию, водить маневровые тепловозы. Жена обивала пороги медучреждений, но там лишь сокрушенно качали головами: поздновато спохватились, его уже не вытянуть. Помню, даже в монастыре от него отказались. И однажды я понял, что помочь ему могу только я. Я запер его в комнате, привязал веревками к кровати, надеясь, что он перенесет ломку и сумеет поправиться… На третий день без наркотиков он умер, организм не справился… Хоронили его летом. Стояла жуткая жара. На похороны пришло совсем немного людей: мои коллеги и друзья жены. Никто из его прежних товарищей, что склонили его к этой пагубной страсти, не явился. Может, если бы «Вятка» появилась немного раньше и я привез его сюда, он бы смог победить зависимость.
– Не думаю, что «Вятка» смогла бы стать лекарством. Она бы просто забрала его себе и избавила от мучений…
– Вспышка произошла через несколько месяцев, – продолжал Костров. – Я ведь, заметив ее, только потому не стал останавливать поезд, что ожидал найти здесь погибель. Думал, что это нападение и сейчас всех нас накроет ядерный гриб… А вышло так, что стал спасителем сотен людей… Я тогда еще понятия не имел, что «Вятка» выбрала меня, чтобы я доставлял сюда людей.
Костров немного помолчал, вглядываясь в пламя костра. Волкогонов в эту минуту думал, каково это – знать, что убил собственного сына? Можно сколько угодно убеждать себя в том, что тот уже не жилец был, кивать на врачей и ненавидеть дружков, впервые поделившихся травкой. И все равно проводник считал, что невозможно забыть, как ты вязал тот последний узел на веревке, приматывая парня к койке.
– Знаешь, что самое страшное? – Машинист поднял тяжелый взгляд на проводника. – Когда чувство жалости к родному человеку исчезает, на его место приходит безразличие. Ты искренне пытаешься помочь своему ребенку, но когда понимаешь, что все твои попытки тщетны, а сын не может остановиться, ты сам начинаешь желать ему смерти. Ты просто устаешь от бесконечной борьбы с ветряными мельницами. Когда он не приходил домой ночевать, я искал его по грязным подвалам и находил в подворотнях, испачканного своими испражнениями, волок домой и отмывал, глотая горькие слезы. Так продолжалось долгое время, пока я не перестал его искать и пока не принял решение взять все в свои руки.
– Ты не виноват, что все так случилось, – Волкогонов попытался помочь машинисту преодолеть тяжелый приступ самоедства и рефлексии.
– Ты не понимаешь, – устало вздохнул Василий Иванович. – Или не хочешь услышать. Я был рад его смерти! Такая жизнь рано или поздно все равно привела бы его к гибели, но он умер бы где-нибудь в грязи и холоде, а не у меня на руках.
– Значит, ты не винишь себя в его смерти?