– Я так не думаю, – повторил Волкогонов уже с другой интонацией. Он не знал, что сказать человеку, за плечами которого такая тяжелая история. – Не думаю, что Господь послал тебе испытания из-за убитого тобой человека.
– Хочешь сказать, что у Него изначально был такой план?
– План? – Проводник нервно усмехнулся, задумываясь над собственной судьбой. – Мы не в силах узнать и осмыслить Его план. Я искренне верю: все, что с нами происходит, дается нам для нашего же блага, хотя сами мы порой принимаем это за зло. А ведь Бог не оперирует такими человеческими категориями, как добро и зло, это исключительно наша прерогатива. Для Бога все благо – и смерть, и рождение, и испытания, и преступления, и болезни, и чудеса.
– Ты говоришь как проповедник, – усмехнулся старик, его усталое лицо прорезали морщины, и Волкогонову стало казаться, что машинисту вдвое больше лет, чем на самом деле. – Но тебе не понять того, о чем я толкую… – Костров уставился в землю, не желая продолжать разговор, чувствуя, что проводник на какой-то своей, другой волне.
– Я давно работаю проводником на «Вятке», – возразил Николай, – и слышал куда более душещипательные истории, но главное в них всегда только одно: человек сам выбирает себе наказание, сам служит себе судьей и сам идет на плаху, возведенную собственноручно. «Вятка» дает ему выбор, ну а что конкретно выбрать – решает клиент.
– Всегда резало слух, когда вы называли людей клиентами, – вдруг вспомнил Костров, – а теперь вот я и сам стал клиентом.
– Так проще. – Проводник почесал затылок и бросил взгляд на старика. – Иногда к человеку прикипаешь сердцем, начинаешь переживать за него. Нередко это все заканчивается исчезновением проводника, дорогой в один конец. Тебе ли не знать, сколько хороших парней бесследно пропало на Территории за эти годы? Но если думать о каждом как о хорошем парне – свихнешься. Клиент, «турист» – такие нейтральные, обезличенные термины позволяют дистанцироваться и сохранить рассудок, если на маршруте случится самое плохое.
– Ты знаешь, я тут подумал, что пора прекращать все эти перевозки. – Во взгляде Кострова появилась решимость, которая никак не вязалась с его обликом. – Пора лишить людей возможности мучиться. «Вятка» – это слишком дорогое лекарство. Порой мне кажется, что люди оставляют здесь свою душу.
– А что насчет нас? – напомнил ему Волкогонов. – Мы ведь не можем покинуть это место. Хотя, допускаю, и существует какой-то способ выбраться отсюда всем вместе. Однако он не известен ни мне, ни другим проводникам, ни тебе, Иваныч.
– Ты ведь все равно никогда отсюда не уедешь, Николаша, – укоризненно потряс указательным пальцем машинист. – Прикипел ты к «Вятке», не можешь без нее жить, будто пуповиной связан, и сто́ит только ее перерезать – сгинешь.
– Ты ведь знаешь, что я остался не для того, чтобы сбежать, – пожал плечами Волкогонов. Перед глазами встала давнишняя картина: его коллеги прощаются с ним на перроне, так и не найдя в окрестностях станции Бекетово ничего, что заинтересовало бы научный институт. Они прощаются – а он остается.
– Ты так и не понял, что это была за вспышка, не так ли? – Костров будто ткнул пальцем в самое больное место, проводник даже невольно вздрогнул и поморщился.
– Раньше я считал, что «Вятка» – это нечто живое и разумное, – поделился своими мыслями Николай Иванович. – Непонятное, нездешнее, чуждое – но разумное. Мне казалось, что таким странным способом она пытается наладить с человечеством контакт, что этот неземной организм желает познать нас, людей, используя доступные инструменты. Сейчас же все иначе. «Вятка» вытаскивает из людей самое черное, самое грязное, что в них есть, и предъявляет это им же как доказательство непоправимой испорченности. Она не видит в нас ничего хорошего. По крайней мере, в подавляющем большинстве людей.
– Самая главная ошибка – считать «Вятку» живой, – неожиданно проговорил машинист. – Это просто местность, на которой происходят необъяснимые вещи. Здесь нет никакого чужеродного разума, инопланетной сущности. Все свои грехи сюда мы тащим сами, и горе тому, кто принес их слишком много, ибо нет для них прощения ни на Большой земле, ни на «Вятке».