Стыдно признаться, но когда он увидел, как пауки окружают Волкогонова, он не спешил с помощью, надеясь, что членистоногие расправятся с его спутником. Почему же он принял решение спасти Николая? С одной стороны, все произошло как во сне: он ведь даже не был уверен, что все получится, что ток пройдет по паутине и подействует на арахнидов. Сейчас он раскаивался в своем благородном поступке. С другой стороны, импульсивность этого поступка была кажущейся: все та же рациональная часть в какой-то момент возопила о том, что Кострова в случае гибели Николая ждет одиночество, а сколько испытаний еще впереди – никому не ведомо, и преодолевать их самостоятельно – верный способ навсегда стать пленником «Вятки».
Наверняка Волкогонов не раз сталкивался с такой ситуацией, когда недовольный клиент желал расправиться с проводником, чтобы скрыть от людей свои скелеты в шкафу, ненароком вывалившиеся на обозрение во время рейда. И не раз проводник возвращался живым, приводя с собой целого и условно невредимого клиента. Зачастую – благодарного и окрыленного. Зачастую – переосмыслившего жизненные ценности. Иногда – не до конца очистившегося, не получившего прощения и, наверное, по этой причине безвозвратно искалеченного Территорией. Но то были люди незнакомые, посторонние, не имевшие с Волкогоновым и другими обитателями Бекетова ничего общего. На станции в порядке вещей было делиться меж собой подробностями маршрутов, рассказывать коллегам, какие локации возникли на пути следования, как вели себя клиенты, что они делали и говорили. Поскольку речь шла о чужаках, которые уехали и больше никогда не вернутся, все это напоминало обсуждение врачебной тайны после смерти пациента. Костров же – совсем другое дело. Машинист раз за разом будет пригонять состав к платформе. Промолчит ли Волкогонов, как молчат о том, что узнали, медик, адвокат или исповедник? Маловероятно. Правда может выбраться наружу не в этот раз – так к следующему приезду Василия Ивановича на «Вятку». И что теперь? Каждый раз панически бояться этих рейсов? Постоянно думать о том, что придется отвечать перед людьми, которые фактически доверили ему свои жизни и благополучие родных?
Или уехать и больше не возвращаться? Плюнуть, махнуть рукой – пусть кто-нибудь другой возит этим горемыкам продукты и курево! Если, конечно, «Вятка» допустит до управления поездом кого-то другого. А не допустит – ну и невелика беда! Помрут тут – туда им и дорога.
Да, это был бы наилучший вариант. За исключением одной маленькой детали: Волкогонов может не удержать язык за зубами, может сразу после возвращения с маршрута указать на Кострова пальцем и выложить всю подноготную. И что в этом случае сделают со стариком семеро озлобленных мужиков?
Нет, нужно действовать сейчас. Причем осторожно и расчетливо.
Костров смотрел под ноги, строя коварный план, но стоило ему поднять глаза, как его взгляд, словно в стену, уперся в фигуру женщины, которую он уже встречал на поле, усеянном борщевиком. Женщина держала на руках младенца, завернутого в пеленки, но ребенок не издавал ни звука. Она медленно развернула тряпки и протянула руки вперед, демонстрируя машинисту синюшное тело бездыханной малютки. Мертвый ребенок смотрел в темное небо пустыми глазами, в которых уже ничего не отражалось.
– Убийца, – прошептала женщина, делая шаг навстречу Кострову, – ненавижу тебя, убийца…
Машинист отшатнулся, теряя равновесие, и ухватился рукой за смолистый сосновый ствол. Волкогонов вовремя подоспел и подхватил старика под локоть, не давая ему упасть.
– Сто́ит передохнуть, давно идем.
Он помог старику присесть на выступающую кочку и всмотрелся в побелевшее лицо клиента, который хватал ртом воздух, но продолжал молчать.
– Сердце? – неуверенно уточнил проводник. – Лекарство есть с собой?
– Там… – Костров показал себе за спину, и проводник сразу понял, что необходимое следует искать в рюкзаке. Вытащил из кармашка блистер и протянул машинисту, тот выдавил одну таблетку и положил под язык. Через некоторое время его лицо немного порозовело и дыхание выровнялось.