Так он дошел до дома Волкогонова, толкнул калитку и направился по дорожке к крыльцу. Тихонько постучал, зная, что каждый проводник обладает отличным слухом, но на стук никто не вышел, даже не крикнул изнутри, приглашая войти, как это делали многие. Тогда Петр постучал еще раз, гораздо громче, и снова ответом ему была тишина.
Может, Николай Иванович ушел на станцию и вскорости проводники ожидают прибытие поезда? Тогда нет смысла стучаться и к Рябому. Наверняка все мужики уже сидят на вокзале и ждут, когда из-за поворота появится состав с очередными клиентами.
Петр понуро опустил голову, расстраиваясь, что рассказ, скорее всего, придется отложить, ибо со станции проводники сразу уходят в ходку. Он поспешил к зданию вокзала и даже затрепетал, взявшись за ручку двери, но когда открыл ее – изрядно смутился: зал ожидания оказался абсолютно пуст. Сквозняк гонял по полу палую листву, посвистывая в щелях и выбитых окнах. В проходах между скамейками валялись осколки стекла и всевозможный мусор, какого тут отродясь не было. Дверь, ведущая на перрон, грохнула от порыва ветра, и Петр поспешил выйти наружу. Картина, представшая его взору, еще больше смутила юношу. Рельсы, некогда блестящие, сейчас покрылись слоем ржавчины. Пути заросли осокой, кое-где она достигала полуметровой высоты, будто поезда здесь не ходили как минимум лет десять. И вокруг не было ни души.
– Не может быть!
Петра пробрал озноб, по спине побежали предательские мурашки. В голове мелькнула мысль, напугавшая его до глубины души, но следовало сначала все проверить, прежде чем пускать панику в свое сердце.
Он бросился обратно и без стука ворвался в дом Волкогонова, обошел все комнаты, но не нашел ничего, что говорило бы о наличии жильца. Ни личных вещей Николая Ивановича, ни его знаменитого «музея» артефактов, которые громоздились в шкафах, на столе и даже лежали на полу. Петр ни за что не хотел верить в свою догадку, и потому стремглав помчался в дом напротив, молясь, чтобы Рябой оставил хоть какой-нибудь знак, хоть какую-то подсказку. Однако и жилище Рябого встретило гостя полнейшей безнадегой. Ничто не указывало на то, что тут вообще кто-то обитал. Остались лишь кое-какие вещи жильцов, покинувших Бекетово сразу после Вспышки. Никаких предметов обихода проводников не обнаружилось.
В отчаянии Петр стал обходить все дома подряд, выбирая в первую очередь те, где раньше квартировали проводники. В каждом он находил одно и то же – только вещи прежних жильцов, да и те выглядели так, словно хозяева ушли не меньше десяти лет назад. Всюду полы покрывал изрядный слой пыли, на котором не было никаких следов, а дверные петли скрипели так жалобно, будто их никогда не смазывали.
Он вернулся в свою избу и только сейчас понял, что та тоже не сохранила следов его пребывания, в доме нет никаких его вещей, кроме тех, с которыми он вернулся с Территории.
Тотчас в голове вспылили слова Рябого: «Самое неприятное в этом деле даже не то, что ты там можешь встретить, а одиночество. Не каждый способен прожить хотя бы один день наедине с самим собой, а в экстремальных условиях все превращается в настоящее испытание». Неужели его путешествие еще не закончилось, и все, что он пережил, было лишь прелюдией? Значит, самые страшные испытания на самом деле еще впереди?
От таких мыслей у него сразу разболелась голова. А станция превратилась из безопасного места в таинственную локацию, которую тоже наверняка следовало покинуть. Но куда теперь идти? Единственный живой человек, которого он знал, – это отец Порфирий. Петр подхватился и почти бегом понесся к тропинке, ведущей со станции к старому погосту. Пока он бежал, ветви хлестали его по лицу, а тропа теперь казалась такой старой, словно ею не пользовались много лет. Хотя Петр точно помнил, что когда он шел по ней вчера, она была гораздо шире. Сбив дыхание, он чуть не налетел на ограду, которой была обнесена одна из могил, однако никакого храма поблизости не оказалось. Он обошел кладбище и в самом дальнем его конце снова наткнулся на руины старой церкви.
– Что же мне теперь делать?
Он в отчаянии опустился на землю, оказавшись рядом с одной из могил, на которой неожиданно встретилось знакомое изображение. С памятника из черного гранита на него смотрело строгое лицо отца Порфирия, почившего, судя по дате, еще до Петиного рождения и похороненного рядом с остатками храма. Петр в ужасе отпрянул от могилы и поднялся на ноги, но стоило ему сделать всего несколько шагов, как перед ним предстала еще одна могила. На высоком кресте прямо напротив его глаз оказалась фотокарточка Николая Ивановича Волкогонова. Правда, никаких дат под ней не оказалось, но фото уже изрядно выцвело. Чуть в стороне на таком же кресте Петр увидел лицо Рябого. Оказалось, что все проводники были похоронены здесь один за другим. Все шестеро. Оставалось непонятным, кто же всех их похоронил. Может, машинист поезда Костров вместе с Толиком? Тогда понятно, почему путями давно никто не пользуется. Что же это выходит? Что Петя попал в будущее? Или «Вятка» продолжала игру, и это все не по-настоящему?