Я всех их помню, Стивен, но совсем не знаю, что с ними сталось. Кто угодно мог их убить – не коммунисты, так фашисты… там, где мы играли детьми, теперь только смерть и разрушение. Но даже стертая с карты, это все равно моя страна, понимаешь?
Милый Стивен, в другой жизни, в другом столетии я была бы счастлива стать твоей. Но нам не повезло – мы встретились в Англии сорок пятого года, в конце самой страшной войны, какую знало человечество. Миллионы людей заплатили жизнью, мы заплатили любовью.
(перебивает)
Злата бежала из Польши, когда ей было пятнадцать?
Есть у меня одна знакомая девушка. Родом из Баку. Рассказывает, как там все дружно жили в советское время. А когда ей было пятнадцать, как раз случились армянские погромы.
– Иду я утром в школу, – рассказывает она, – а на улицах лежат трупы.
Ее родители быстро собрались и уехали в Москву. Москва была совсем не похожа на Баку. Не было моря. Все говорили только по-русски. Девушки одевались крайне легкомысленно.
– Когда я первый раз вышла из дома в юбке до колена, – вспоминает знакомая, – мне казалось – вся улица на меня смотрит. Будто я голая. А осенью я пошла в школу. И там было самое страшное. В Баку я о таком даже подумать не могла!
Что же в Москве девяностого года так напугало девушку, бежавшую от погромов?
В московских школах дрались не только мальчики, но и девочки.
– Вы видите в них жертв, что хотят обрести вечную жизнь взамен утерянной, – сказал Фортунат, – а я вижу символы ХХ века. Если угодно – его первой половины. Фашист и коммунист. Математик и физик. Заговорившая актриса немого кино и замолчавшая поэтесса. Офицер империи, одержавшей пиррову победу, – и солдат Христова воинства, не признающего своего поражения. Победители или побежденные, вы принадлежите эпохе, которая завершилась. Сегодня Европа и весь мир подводят черту, итожат опыт первой половины века. Пусть эта половина была страшной – но она была беспечной, легкой, горькой и молодой, а ту, новую половину, еще только предстоит прожить. Но вы все – отбросы уходящего времени, его герои и символы.
– Если мы – символы уходящего времени, то кто же вы? – спросил патер Фейн.
– Я – тот, кто собрал вас в серой гавани на краю света, чтобы на волшебной ладье навсегда увести за грань этого мира.
Я – Харон на единственном берегу бесконечной реки, которую нельзя переплыть.
– Полноте! – Патер Фейн рассмеялся, и его круглое лицо стало еще круглее. – Я давно слежу за вами. Я всего-навсего маленький священник, но умею собирать информацию… умею анализировать… вы не Харон, вы обычный мошенник. Талантливый и артистичный мошенник, который уже несколько лет под разными именами орудует в Англии. Когда я услышал о вашей секте, я сразу понял, что это вы.
– И вот вы нашли меня, – рассмеялся в ответ Фортунат, – и что же дальше? Вызовите полицию? Но мне нечего предъявить – закон не запрещает морочить людям голову, а взять с них денег я еще не успел.
– Я не буду вызывать полицию, – тихо сказал патер Фейн. – Я хочу только поговорить с вами. Мне кажется, сегодня хороший день для такого разговора, сегодня – канун настоящего праздника, не фальшивого праздника, которым вы морочите голову вашей пастве, а одного из самых глубоких и важных праздников христианства – Преображение Господне. Это день, когда в облаке светлом явился Дух Святой, открыв путь спасения для этого мира, поврежденного грехом. Это день, когда мы молим сиянием Света очистить каждого человека от его первородного греха. Это день, когда любой из нас может очиститься.
– Как и в любой другой день, – заметил Фортунат.
– Послушайте меня, – продолжал маленький священник. – У вас есть молодость, и честь, и юмор, но при вашей профессии их ненадолго хватит. Можно держаться на одном и том же уровне добра, но никому никогда не удавалось удержаться на одном уровне зла. Этот путь ведет под гору.
– Вы не уговорите меня, – ответил Фортунат. – Даже если мой путь идет под гору, я пройду его до конца.