– Но многократно повторенный фарс, молодой человек, – это и есть трагедия, – провозглашает дядя Кирилл, ставя Олегу очередной мат. Они начинают новую партию, а Настя берет гитару и пытается подобрать песню про кораблик – но уже через минуту Олег говорит: «Зайчик, ты мне мешаешь», – и Настя уходит в беседку, сидеть в одиночестве и грустно перебирать струны.
Я мечтала о морях и кораллах. Я поесть хотела суп черепаший. Ну, а я сижу одна, тут в беседке… пока мой Олег себя развлекает… настоящими мужскими делами.
Насте становится грустно. Она напевает: «То одна зима идет, то другая. За окошком все метель завывает. Ну а я сижу одна тут в беседке и немножечко тебя забываю».
Приходит Тата, садится рядом.
– Грустишь? – бодро спрашивает она.
– Нет, – упавшим голосом говорит Настя, – просто так сижу.
– Чудесно, что ты меня сюда пригласила, – говорит Тата. – Тут у вас замечательно.
– Ну, я тебя каждый год звала! – с легкой обидой отвечает Настя.
– Ты же знаешь – я летом в Коктебель езжу. Ну, когда я налегке, а не как сейчас, – и Тата поглаживает раздутую на животе светлую футболку, – так что и у беременности есть плюсы. Опять же – грудь увеличилась на размер, мне идет. Правда?
Настя поспешно кивает. Она смущается обсуждать с Татой ее беременность – с того дня, как, набравшись смелости, спросила, кто же отец, а Тата ответила, что понятия не имеет. Понимаешь, сказала она, тут у меня сильно больше возможных кандидатов, чем… ну, чем у тебя. И как-то мне не хочется выяснять, с кем это у меня так плодотворно получилось. Какая разница?
– То есть как – какая разница? – удивилась тогда Настя. – Тебе не важно, кто отец ребенка?
– Не-а, – безмятежно покачала головой Тата. – Главное, что это дитя любви, а остальное – неважно.
– Почему – дитя любви? – спросила Настя.
– Потому что у меня по-другому не бывает. У меня без любви ничего не происходит. Пусть маленькая – но любовь.
И вот теперь они сидят в беседке, меланхолическая Настя в обнимку с гитарой и жизнерадостная беременная Тата. Схватив подругу за руки, она прикладывает ее ладони к своей груди:
– Посмотри, правда, больше стали? Скоро будут как у Леночки!
– Я ей всегда завидовала, – говорит Настя.
– Ой, я никому не завидую, – отвечает Тата. – Леночка такая чудесная! Я не очень люблю блондинок, но она настоящая красавица… И целуется прекрасно!
– А это ты откуда знаешь? – удивляется Настя.
– Ну-у-у, – тянет Тата, – ну-у-у… например, я видела, как она с Мишкой целуется.
– Тьфу на тебя, – смеется Настя, – я уж думала, ты сама проверяла.
– Я могу, ты знаешь, – и Тата быстро целует Настю в губы несерьезным, почти детским поцелуем.
– Дядя Кирилл, а вы в «Технике – молодежи» читали рецепты спасения Пизанской башни? – спрашивает Олег. – Вы вот что об этом думаете?
– Я думаю, – отвечает дядя Кирилл, – пизанцы сами справятся, нас не спросят.
Мы сидим за столом на той же веранде. Шахматы отставлены в сторону, и, судя по всему, финальный счет не в пользу Олега. Дядя Кирилл привез бутылку «Столичной», и пока мы пьем наше саперави, мальчики деловито опрокидывают «по пятьдесят». Когда на соседних дачах зажигаются окна, все уже достаточно пьяны – кроме Таты, которая сидит в глубоком кресле и улыбается безмолвно.
– Значит, здесь у нас и физики, и лирики? – спрашивает дядя Кирилл.
– Глупости все это, дядь Кирилл, вы уж извините, – говорит Олег, – я вот математик, так что – я не люблю поэзию? Или там музыку? Или вот спросите Настю – она расскажет, что и лингвистам сегодня без математики никуда. Мне кажется, это деление на физиков и лириков – как у Свифта, с тупоконечниками и остроконечниками, помните?
– Помню, помню, – кивает дядя Кирилл. – И почему же тогда, молодой человек, об этом так много говорили и даже в газетах писали? Всего несколько лет назад, совсем недавно.
– Я думаю, – говорит Миша, – это потому, что надо же о чем-то писать. Ну а люди, которые работают в газетах, они ведь, извините, когда журналистами стали? Когда было принято все делить на белое и черное, на левое и правое. Ну, вот и делят на физиков и лириков. По привычке.
– То есть ваше поколение не делит все на белое и черное? – спрашивает дядя Кирилл.
– Нет, наше поколение – не делит. И знаете почему?