Нам не виден мужчина, который сидит рядом с ней, мы слышим только его голос – уверенный, спокойный, глубокий. Голос человека, привыкшего отдавать приказания.
– Мы называли их фашистами, но мы были неправы. Нацизм ликвидирует оппозиционеров, а либеральный капитализм их нейтрализует. Они никогда не простят нам, что под кислотой мы узнали: смерти нет, мы никогда не умрем. Как контролировать население, знающее, что никогда не умрет? Кислота дала нам рентгеновское зрение, им надо было отнять его у нас, заполнить каждую минуту нашей жизни ложью, усадить напротив телевизора, превратить рок-н-ролл в колыбельную. Так они победили. Они снова усыпили нас, заставили забыть, что жизнь пульсирует в каждой плитке пола, в каждой песчинке пляжа, что каждая крупинка бытия сияет и переливается отблеском вечности, что мы все едины и каждый из нас един с космосом, – и в конце концов они добились своего, заставили нас забыть, что мы не умрем. И потому я говорю: сила либерализма – в его мягкости, в его каучуковости, в его тактике амортизации. Режим вбирает в себя любой протест.
– Но насилие… насилие, направленное против капиталистического общества… разве это не единственное, что общество не может вобрать в себя?
– Милая моя малышка, увы, это ложно, даже если так учил Маркузе, даже если это сказал сам Бол-Кунац! Система вбирает в себя и насилие. Либеральный капитализм обращает насилие оппозиции в свой капитал, запугивает им средние классы, их страхом укрепляя свою власть.
– Значит, Система непобедима? – с улыбкой говорит блондинка, ставя бокал на белоснежную скатерть. Звенит третий звонок, зрители один за другим покидают фойе. Пожилой мужчина с волосами, чуть тронутыми сединой, подает руку своей спутнице:
– Да. Система убьет одних и инкорпорирует других. Вот и весь выбор: стать частью системы или умереть. И ты знаешь мой выбор.
Зрители рассаживаются, мягкие бархатные кресла принимают их в свои объятья, инкорпорируют их ягодицы, обхватывают обнаженные спины дам, усталые, полусогнутые спины их спутников.
Это – история поражения. Система убила одних и инкорпорировала других, а меня – выплюнула, как изжеванный, потерявший вкус чуингам. Я мечтала, что моя дочь будет расти в новом мире, но мать сразу после роддома забрала у меня Моник. Ты даже не знаешь, кто ее отец, – пусть и она не знает, что ты – ее мать. Год в психиатрической лечебнице ломал и не таких, как я. Вежливые люди в белых халатах, смирительная рубашка, мягкие стены, аминазин и электрошок перемешали мои воспоминания, перетасовали, как колоду крапленых карт. Я видела лучшие умы своего поколения, мой ум разрушен безумием, я больше не верю в победу, не верю в борьбу… теперь я – только зритель.
Поднимается занавес. На сцене – комната, стены покрыты шестиугольными плитками. В центре – привязанный к стулу бородатый и длинноволосый юноша в испачканных голубых джинсах и разорванной рубашке. Хорошо виден мускулистый торс, покрытый густым волосом. Женский голос спрашивает, вероятней всего – из скрытых динамиков:
– Как ваше имя?
– Куронь и Модзелевский.
– Что?
– Куронь и Модзелевский, – повторяет юноша.
По залу проносится шепоток недоумения. Зрители переглядываются: он что, обдолбался? Что он несет? В конце концов, это неуважение к суду.
– Обвиняемый, перестаньте валять дурака!
– Ваша честь, я хочу сказать, что сегодня в коммунистической Польше судят двух диссидентов, Яцека Куроня и Кароля Модзелевского, и я взял себе их имена, дабы показать, что борьба за свободу…
– А не потому, что ваша любовница – наполовину полька?
– Она – немецкая еврейка, ваша честь. Мы все – немецкие евреи.
Полицейский с размаху бьет юношу дубинкой чуть выше поясницы. Тот падает вместе со стулом. Полицейский поднимает его, намотав на кулак длинные волосы.
– Жаль, твои родители не сдохли в Освенциме, говнюк, – шипит он сквозь зубы. – Мне бы не пришлось с тобой возиться! – Следует еще один удар.
– И что было дальше? – спрашивает женский голос. Я различаю едва заметную дрожь – и хотя я не вижу ту, что говорит, готова поклясться, что щеки ее раскраснелись, припухшие губы чуть приоткрыты, а глаза расширены от возбуждения.
– Я постарался не думать о боли. Каждый удар я представлял себе крошечным оргазмом. Я ощущал, как лопаются мои кровеносные сосуды, и воображал, что они эякулируют. Перед тем как потерять сознание, я кончил, как не кончал ни с одной женщиной.