Тьма снова опускается на пустой зал, на экране проступает полуденное кафе у моря. Резкие тени пальмовых листьев колышутся на полу, вымощенном шестиугольной плиткой. В кафе никого нет, если не считать немолодого мужчины в гавайской рубашке и линялых джинсах. Одиноко он сидит за круглым столом, перед ним несколько пустых бутылок из-под пива. Это уже не человек, привыкший, что его слушают, а просто старик, растерявший идеалы своей молодости. Может, он штурмовал административные здания, выходил на митинги, дрался с полицией… может, он взрывал бомбы… может быть, он вообще не участвовал в борьбе. Он сидит неподвижно, камера приближает его лицо, и мужчина говорит, обращаясь к опустевшему залу, спокойно и глухо:
– Как меня зовут? В какой стране это было? В каком городе? Да разве это важно? Как вверху – так и внизу. В каждом городке мог быть свой шестьдесят восьмой год. Не все, что не попало в телевизор, никогда не существовало.
Он закуривает – не то самокрутку, не то косяк.
– Если я и соврал, – говорит он, – то не соврал в самом главном. Мы действительно верили, что гексагональные клетки нашего социального улья растворяются в кислоте, что ЛСД делает мир гибким и текучим. Но Система устояла. Лучшие умы моего поколения разрушены безумием. Наша мечта обернулась пшиком, и воспоминания – все, что нам осталось. Мы что-то сделали не так, возможно – загадали не то желание. Наркотики и рок-н-ролл не принесли нам свободу, а секс… Система инкорпорировала его, чтобы закабалить нас еще больше.
На мгновение камера фокусируется на плакате за спиной мужчины. Молодая девушка в бикини, нитки бус на длинной шее, фенечки на запястьях, ремешки сандалий обхватывают тонкие щиколотки. По-прежнему слышен мужской голос:
– Родись я на двадцать лет раньше, я был бы сейчас благополучно женат, разве что ходил бы к проституткам. Если бы за всю жизнь у меня было две-три любовницы, я считал бы себя донжуаном. А так я при виде любой цыпочки распускаю хвост, что индийский петух, и начинаю заливать, как круто все было в шестьдесят восьмом, как мы сражались и изменили мир. Ну да, девчонки любят победителей. Но мы-то знаем – мы проиграли. Наша история – это история поражения. И дело даже не в том, что Система пожрала нас, – просто зря мы верили, что тот, кто вкусил секса, наркотиков и рок-н-ролла, навсегда останется свободным. Оказалось – свобода заканчивается, как любой другой трип. Остаются только воспоминания, только привычка к тому, что когда-то означало свободу. Только аддикции.
Он стряхивает пепел в горлышко бутылки. Хлопья за стеклом опускаются, как серый снег, как память обо всех сгоревших надеждах.
– Политика, – медленно говорит он, – меня больше не интересует.
Внезапно мужчина оборачивается, словно увидев или услышав что-то, скрытое за рамкой кадра, затем поспешно встает и уходит. Камера берет панорамный вид: солнце опускается в залив, раскатав по его поверхности красную дорожку, листья пальм контрастно выделяются на фоне закатного неба, в прибрежном кафе ни души.
Крупный план шестиугольных плиток пола. Стук быстрых женских шагов. Тишина. Затемнение.
Персонажи, говоришь, путаются? Ну, мы, люди, вообще склонны преувеличивать нашу уникальность – а нас можно легко одного на другого заменить, не так уж у нас много свободы воли и всякого прочего. Я это понял еще в школе, когда прочитал восточную сказку про царские сны и мудрую змею. Не знаешь? Ну, я расскажу, она не очень длинная.
Однажды царю, как водится в сказках, приснился сон, будто у него в спальне над головой висит лиса. Ну, он пообещал награду любому, кто разгадает сон, и вот явился к нему крестьянин и сказал, что лиса – это обман, и, значит, придворные замышляют предательство. Царь вызвал начальника своей службы безопасности, тот произвел расследование, разумеется, заговорщиков нашли и наказали. Крестьянин получил награду и пошел домой.
На следующий год царю приснилось, будто у него над головой висит меч, и он снова послал за крестьянином. Но год назад крестьянину подсказала правильный ответ мудрая змея, он обещал ей поделиться наградой, однако пожадничал и обманул. Когда же его снова позвали к царю, крестьянин побежал к змее, поклялся, что в этот раз все отдаст вдвое, и змея объяснила: меч – это символ войны, твои, царь, соседи собираются напасть на твое царство.