Тебе двадцать три года, бусы гремят на груди, босиком в мини-платье по мостовой, откинув челку, вытирая пот со лба.
Тебе сорок шесть, на двадцать три года старше, на сорок шесть фунтов тяжелей. Слишком много, чтобы быть счастливой.
Маргарет заходит в магазин и покупает бусы – яркие, туристские, совсем дешевые, – покупает сразу несколько штук. Надевает на шею, смотрится в зеркало. Подумав, расстегивает еще одну пуговицу на рубашке.
Мать не любила, когда отец вспоминал о Париже. Сердито чиркала зажигалкой, затягивалась сигаретой, сжимала тонкие губы. Дон смеялся, приговаривал: Вот накопим денег и съездим в Европу! Покажу вам места боевой славы! – и хотя все давно понимали, что денег не накопят, да и вообще – какие там дальние поездки, мастерскую не на кого оставить! – мама все равно злилась, и тогда отец подмигивал Майку и говорил:
А девушки! Какие там девушки! – чтобы дождаться, когда мать хлопнет дверью веранды, и крикнуть ей вслед: Ты чего? Они же не смогли меня остановить, я все равно вернулся к тебе!
И впрямь – вернулся. Они поженились в самом конце сорок пятого. Черно-белые фотографии: молодой отец в военной форме, забинтованная рука на перевязи, молодая смущенная мама в самом обычном платье, с букетом цветов в расфокусе, кажется – роз.
Прошлым летом Маргарет разбирала мамины вещи, нашла старый флакон из-под духов “Guerlain”: тех самых, которые отец купил когда-то за четыре доллара в освобожденном городе.
Наверное, тогда она и поняла, что все-таки поедет в Париж.
Ангелы и камни. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Резные мраморные беседки. Стелы. Колонны. Бронзовые венки.
Лестницы уходят вниз, дорожки бегут по склонам холмов и вдруг обрываются.
Так не похоже на Парквилль, где на ровном зеленом лугу под прямоугольными табличками лежат мама и папа.
Путеводитель говорит, что в 1872 году здесь были расстреляны последние парижские коммунары – Коммуна, как известно, продержалась всего 72 дня. Стена Коммунаров – до сих пор место паломничества левых со всего мира. В юности Маргарет считала себя левой – но не до такой степени, чтобы смотреть на стену, под которой кого-то расстреляли.
О том, что урна с прахом знаменитого анархиста Нестора Махно хранится в местном колумбарии, путеводитель умалчивает. Зато сообщает, что на Пер-Лашез похоронены английский писатель Оскар Уайльд, французский поэт Гийом Аполлинер, французский прозаик Марсель Пруст и американский певец Джим Моррисон.
Из них всех она знает только Моррисона.
Когда Майк первый раз приехал домой из колледжа, он привез с собой пластинку с нежным, почти женским лицом и желтыми буквами на конверте. Днем, пока отец был в мастерской, Майк включил старый проигрыватель – и Маргарет сначала скривилась, было слишком громко, слишком яростно, слишком темно и непонятно, а Майк все подпрыгивал, подпевал, всем видом показывал «ну разве не здорово?!», и только на третьей песне Маргарет наконец улыбнулась, потому что представила, как вот этот юноша с обложки просит у нее еще один поцелуй, прежде чем она уснет, а потом поет про хрустальный корабль и миллион способов прожить свою жизнь – поет, как самую нежную колыбельную на свете.
Только эту песню она и запомнила, а Майк все говорил о прорыве на другую сторону, вратах восприятия, о кельтской мифологии и еще о чем-то, во что она так и не врубилась, тем более что перед этим Майк достал привезенный с собой косяк, и она тоже затянулась пару раз, вдыхая запах незнакомой жизни далеких университетских кампусов, рок-н-ролла и свободной любви.
Она проходит мимо надгробия бедного Оскара, как называл его сэр Эдуард Грей. Мраморный ангел весь в багровых следах от женских поцелуев… интересно, почему именно могила Уайльда? Впрочем, Маргарет не задается этим вопросом – она вообще не знает, кто такой Уайльд, и тем более не знает, что он был геем.
Да формально говоря, Уайльд не был геем – в конце XIX века геев называли иначе.
Маргарет проходит по дорожкам Пер-Лашез. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Моррисону, должно быть, нравится здесь лежать.
Она спускается по дорожке и думает, как расскажет Майку, что вот побывала на той самой могиле. Майк-то не был в Париже, вообще не был в Европе, хотя зарабатывает куда больше, но все-таки жена и двое детей…
А у нее – только две собаки. Она надеется, что Кэрол не забывает гулять с ними дважды в день.
Ангелы и камни. Кресты, склепы и надгробья.