– Нет, что вы! – отвечает Тамми, но Лесли разражается нарочито громким смехом:
– Конечно, настоящее птичье гнездо! Веточки императорской сливы, скрепленные ласточкиным пометом! Традиционная китайская еда, приятель, ты не знал? Сотня долларов за порцию, настоящий деликатес!
– Перестань! – тихо говорит Тамми, и Лорен кажется: китаянка чуть покраснела. Через стол Лорен любуется: Тамми одета в черное, что-то среднее между традиционным ципао и европейским вечерним платьем, а серебряные браслеты и ожерелье слегка звенят, когда она поднимает руку, чтобы поправить прядь, выбившуюся из аккуратной прически.
– Завтра отведу вас в какой-нибудь чхачханьтхэн, – говорит Ричард, обращаясь как бы ко всем, но больше всего – к Лорен. – Вот где настоящая гонконгская кухня! Довольно демократично, но в самом деле уникально. Каждый раз, когда прилетаю сюда, обязательно захожу – и вам тоже грех пропустить.
– Часто бываете в Гонконге? – спрашивает Лорен.
– Ну да, – улыбается Ричард, – мне же не надо лететь через океан, как вам. А это – один из лучших городов мира, по крайней мере, на мой вкус.
– К тому же ему недолго осталось, – говорит Артур. – Придут китайцы – и хлоп!
Он забрасывает в рот кусочек обжаренной свинины, словно ставя восклицательный знак в конце фразы.
– Что значит «придут китайцы»? – говорит Лесли. – Мы и есть китайцы. Мы – один народ. Здесь, на континенте, на Тайване.
– А вы не боитесь политических репрессий? – спрашивает Розенцвейг, поправляя очки.
– Ваша пропаганда немного преувеличивает масштаб репрессий, – отвечает Лесли. – Они касаются только отщепенцев. Любая страна должна защищаться, особенно такая, как Китай. Мы все понимаем, что Запад спит и видит развалить КНР, как развалил Советский Союз.
– Хорош, а? – шепчет Артур одними губами. – Новый гонконгский тип китайского патриота.
– Понимаю ваше беспокойство, – говорит Розенцвейг. – На Западе еще очень сильно колониальное наследие. Но все-таки Советский Союз развалился сам: его народы стремились к свободе, а погрязшие в бюрократии советские коммунисты…
Нервничает, думает Лорен. Боится выглядеть белым колонизатором, стыдится нашей победы в холодной войне. А чего стыдиться? В конце концов, Советы убили наших родителей – и мы должны радоваться, что эта Империя Зла и десяти лет не протянула после их гибели.
Если бы отец был жив, он бы так и сказал: мы разобрались с русскими комми, а надо будет – разберемся и с китайскими. Уж точно не стал бы извиняться. Всегда переключал канал, когда говорили про Вьетнамскую войну, только однажды буркнул: если бы не нью-йоркские умники, мы бы через два года их додавили.
Профессор Гэри Розенцвейг такой вот и есть – нью-йоркский умник. Если бы папа был жив, он бы не одобрил этого ужина. Впрочем, будь он жив, они бы здесь не сидели.
– Лучше свои коммунисты, чем британские колонизаторы, – говорит Лесли, и Тамми поворачивается к нему (длинные серьги качнулись над черным шелком узких плеч) и что-то резко говорит на кантонском. Ричард хмыкает и еле слышно переводит:
– Сказала: заткнись и не позорь меня.
– Вы понимаете кантонский? – удивляется Лорен.
– Чуть-чуть, – отвечает Ричард. – Мандарин я неплохо выучил, а кантонский… так, немножко.
– Мужчинам в Азии просто учить языки, – говорит Артур. – Заводишь себе местную любовницу. Когда-то это называлось «спящий словарь».
– Я думал, подобные формы неоколониализма давно остались в прошлом, – возмущенно говорит Розенцвейг. – Этот подход кажется мне архаичным и оскорбительным для обеих сторон.
– А если бы речь шла о Франции – вы бы тоже считали его оскорбительным? – быстро отвечает Артур.
Когда он смеется, он совсем похож на отца, каким тот остался на старых снимках – папа в военной форме, мама в летнем платье, на фоне достопримечательностей в расфокусе, в зале ожидания неопознанного аэропорта, на высоком крыльце коттеджа, на самом краю света, где за несколькими рядами оград, колючей проволоки и чекпойнтов – имитация нехитрой архитектуры американского субурба. Всегда в одной и той же позе – папа обнимает маму за плечи, улыбается в камеру, а она стоит, чуть задрав подбородок, глядит влюбленным взглядом, словно знает: им отмерено так немного.
Интересно, когда Артур стоит перед зеркалом – он тоже высматривает отцовские черты, как высматриваю их я при наших редких встречах? И удается ли ему найти в моем лице, в повороте головы, в походке слабый мамин отзвук? Хорошо, если так, – потому что мое отражение давно уже не говорит со мной о маме, а только о том, что я потолстела после родов, подурнела, расплылась.