– Вот только не будем ссориться, – смеется Ричард. – Я не против обычной медицины, я просто не люблю Большую Фарму.
Лорен откладывает гренок обратно на тарелку и тянется к завернутым в бамбуковый лист рисовым колобкам.
– А чем тебе не мила Большая Фарма? В конце концов, если бы не они – у нас бы не было антибиотиков, а люди до сих пор умирали бы от послеоперационного перитонита.
Ричард с удовольствием доедает свой гренок, запивает его чаем и говорит:
– Антибиотики – это такая гонка вооружений. Каждый год появляются новые резистентные формы бактерий, и Большая Фарма отвечает на это новыми антибиотиками. И так – до бесконечности. Самовоспроизводящаяся система.
– А традиционная медицина…
– Традиционная медицина рассчитывает на внутренние силы человеческого организма. На тонкий баланс.
Лорен скептически улыбается.
– Гуморы, – говорит она, – Средние века. Если бы не медицина, люди бы мерли, как двести лет назад.
– Это не медицина, – парирует Ричард, – это гигиена. Чистая вода. Кипячение. Ну, сама знаешь. А если бы медицинские корпорации беспокоило, что люди умирают, они бы не скрывали лекарства от Эболы, лихорадки Западного Нила и прочих тропических болезней.
– А они скрывают?
– Конечно. Такие лекарства дороги в производстве, у больных денег на них нет, а ООН, не ровен час, заставит раздавать их бесплатно или продавать по себестоимости – из гуманитарных соображений. Поэтому проще потратить еще полмиллиарда на новый антидепрессант, который за десять лет превратит тихого меланхолика в психопата, склонного к расширенному суициду.
– Зато африканцы могут рассчитывать на внутренние силы человеческого организма и тонкий баланс инь и ян… или чего там?
– Не будем спорить. – Ричард улыбается и накрывает руку Лорен своей. – Мы не на конференции.
– Я заметила, – и Лорен кивает на официанта, принесшего еще две тарелки: – Лучше скажи: это что такое?
Ричард объясняет, Лорен пробует, им подливают чай, юаньян и холодный кофе, голоса за соседними столиками сливаются в монотонный гул, блики неонового света ползут по зеленоватой столешнице, Ричард полощет свои палочки в чашке чая – традиционный способ, ты правильно поняла! – Лорен смеется и заказывает еще цзунцзы.
– Если честно, – говорит Ричард, – я прилетел, потому что надеялся увидеть тебя снова.
Лорен поднимает брови – быстрее, чем успевает удивиться на самом деле:
– Да ну?
– Понимаешь, каждый раз, когда я думаю о том утре в сеульском аэропорту, я вспоминаю, как ты пересказывала мне Маргарет Митчелл. Прямо настоящая Шахерезада!
На мгновение все возвращается – жесткое аэропортовское сиденье, побелевшие мамины губы, зеленые цифры, застывшие на табло прибытия… Кларк Гейбл и Вивьен Ли на глянцевой обложке с золотыми рельефными буквами.
– Я прочитал «Унесенных ветром» той же осенью, – продолжает Ричард, – и когда читал, все время думал, что где-то есть девочка, которая читает ту же книгу и тоже только что потеряла… – не окончив фразу, он отпивает холодный кофе с лимоном.
– Это была любимая книжка моей бабушки, – говорит Лорен, – папиной мамы. Она считала, что настоящая женщина и должна быть такой: что бы ни случилось – оставаться красивой и решительной. Она так всю жизнь и прожила, будто у нее за спиной пылает Атланта и ей нужно срочно сшить платье из штор.
Ричард улыбается, а Лорен вспоминает бабушку на поминальной службе по отцу. Черное платье, прямая спина, аккуратная старомодная прическа, застывшее, словно каменное лицо. Думала ли она о том, что Скарлетт тоже потеряла ребенка? Четырехлетняя Бонни разбилась, упав с пони, а ее мальчик, майор Коллман, в сорок два года погиб в самолете, сбитом вражеской ракетой. Офицер, он погиб в бою. Бабушка могла им гордиться.
– Мне кажется, – говорит Ричард, – главная беда Скарлетт в том, что она сама не знает, чего хочет.
Это так по-женски, думает Лорен. Чтобы там ни говорили феминистки, суть женщины – страстно и увлеченно желать сама не знаю чего. Она улыбается Ричарду и говорит, будто не понимая:
– В смысле – думала, что любит Эшли, а сама любила Ретта Батлера?
Как-то это смешно и глупо, думает Лорен, всерьез обсуждать «Унесенных ветром» в 1997 году и в 28 лет. Ей вдруг становится легко и спокойно: как будто где-то приоткрылась волшебная дверца, и за ней – тот самый невероятный мир, о котором грезилось в детстве, мир милых дурачеств, ни к чему не обязывающих разговоров, чудесных превращений и неисчислимых новых возможностей.