Всех, кто был там когда-то счастлив, выбросили на улицу: сначала – Лючию, теперь – его самого.
Нортену кажется: стоит повернуть за угол, он опять увидит зияющие провалы выбитых стекол и на пороге – замотанную в тряпье старуху.
Нет. Прошлого не осталось. Разгромленная квартира Лючии не была бы фальшивкой, была бы единственным настоящим местом в этом Риме.
Окна, конечно, давно вставили, в квартиру вселились новые жильцы, завезли новую мебель. Никто даже не помнит, что было здесь тридцать лет назад.
Терри Нортен поворачивает за угол – но, не успев рассмотреть дом, видит: навстречу идет женщина, медно-рыжие волосы спадают на плечи, в низком вырезе вздымается большая грудь, короткая юбка плещется у самых бедер.
– Привет, красавчик, – говорит она, – хочешь поразвлечься?
София чувствует себя усталой и разбитой. Полчаса бродила по площади, пытаясь найти волшебное место, описанное путеводителем как «один из двух геометрических центров колоннады». Якобы если встать туда, колонны сольются в одну. Как могут слиться в одну столько колонн, София не понимала, но как бы то ни было, места она не нашла, только замучилась от жары и слепящего солнца.
Нырнула в спасительное убежище собора – здесь хотя бы прохладно. Теперь ходит, задрав голову, рассматривая росписи.
Интересно, думает София, если бы в их городке была такая роскошная церковь – она бы поверила в Бога? Если Бог взирает с фрески пронзительными глазами и свет льется через витражи – это ведь совсем другое дело, чем когда преподобный отец Добсон каждое воскресенье талдычит одно и то же, мыча и запинаясь.
А может, и нет никакой разницы. Если Бог есть – почему Он являет себя только в Риме, а не в городе Мэйплвуд, штат Миннесота?
София подходит к скамейке, секунду колеблется – не стать ли на колени, как положено. От каменных плит поднимается холод, ей зябко, вовсе не хочется голыми коленками на низкую деревянную ступеньку. Она садится, спрятав под сиденье длинные ноги, оправив короткую юбку.
Ну вот, думает София, так мечтала увидеть Собор святого Петра – и что? Ей грустно и одиноко, как никогда еще не бывало в Риме. Наверное, при взгляде на этих людей: они верят в Бога, Он помогает им с небес, а она, София, совсем одна.
Простуженно хлюпает носом и с тоской вспоминает пакетик, оставленный в отеле. Что я делаю в Риме? – думает она. – Зачем все это? Я ведь сама себя обманываю, как и все эти люди. Только они придумали себе Бога, а я – великий фильм, в котором снимаюсь. А на самом деле это обычная поделка, чтобы показывать на сдвоенных киносеансах перед по-настоящему хорошими, дорогими фильмами. И я сама – никакая не актриса, никакая не гонзо-журналистка, просто маленькая девочка с длинными ногами и большими сиськами, которые нравятся мужикам. И никому-то не нужно ни мое знание кино, ни моя готовность отдать себя искусству – им бы только залезть мне под юбку, словно я – обычная шлюха. Впрочем, какая шлюха? Я ведь даже денег не беру, я так, забесплатно. Как должна называться такая женщина? София задумывается, и вдруг нужное слово приходит из глубин памяти, будто озвученное голосом преподобного отца Добсона, гулко разносящимся под сводами святого Петра: блудница.
Да, вот правильное слово.
София прикрывает руками низкий вырез, пытается спрятать под скамьей обнаженные ноги. Мне должно быть стыдно, думает она, надо уйти отсюда.
Она почти бежит по проходу, цокот каблуков разносится между колонн.
Вернуться домой? Бросить всё? Пусть ищут другую дуру сниматься в своем фильме? Не гневить Бога?
Яркий солнечный свет бьет ей в лицо. София замирает.
Что за чушь, говорит она себе. Бога нет, а если есть – ему нет до меня дела. Раз уж я приехала сюда – надо идти до конца. Завтра мой первый съемочный день, сейчас пойду домой, еще раз повторю роль, подготовлюсь к съемке.
Кредитка – в сумочке, бумажный пакетик – в тумбочке у кровати, если не хватит – Джузеппе обещал еще принести.
Скоро все наладится.
– Ты ведь Лючия? – спрашивает Нортен, и Кьяра кивает, ей не жалко, Лючия так Лючия. – Ты почти не постарела, – говорит Нортен, и Кьяра улыбается немного кокетливо, хотя и злится про себя: неужели она в свои тридцать пять так плохо выглядит? – Ты помнишь, помнишь, как мы с тобой тогда, в сорок пятом? – спрашивает Нортен, и, чтобы не отвечать, Кьяра снимает платье и расстегивает лифчик.
Нортен держит в руках грудь Лючии, такую же тяжелую, как тридцать лет назад, но теперь обвисшую, в морщинах, с маленьким шрамом у правого соска. Оливковая кожа потемнела и теперь напоминает Нортену мексиканских официанток. Да, тридцать лет и жгучее солнце Италии, от которого слезятся глаза и болит голова.