– Это правильно, – серьезно кивнул Кирилл. – Бомба – это и есть настоящая реальность.
Слово «реальность» он произносил веско, словно с большой буквы – Реальность.
– Мы, русские, – продолжал он, – не понаслышке про это знаем. Настоящая Реальность – всегда гибель и уничтожение. На поверхности жизни – парады физкультурников, а в глубине – ГУЛАГ, подлинная материя бытия. Если вы позволите мне каламбур – за каждым спортивным кемпингом скрывается the camp, лагерь. В этом и разница между английским и русским: русский – язык последней правды, нам не понять друг друга.
Барни кивнул. Он уже успел зауважать Кирилла. На неплохом английском тот убедительно излагал свою легенду: он русский религиозный философ, бежал из СССР через Югославию с помощью британцев из посольства, теперь собирается в Америку. Будет там дописывать книгу об интеллектуальном крахе марксизма и осуществлении Истории как Божьего замысла. После смерти отца Барни не верит в Божий замысел, вообще не слишком-то верит в Бога, но про крах марксизма Кирилл излагает убедительно. Если бы Контора и MI5 не отрядили на это задание двух агентов, Барни мог бы даже поверить, что Кирилл – в самом деле философ. А так остается гадать – секретный физик? чекист-перебежчик? двойной агент?
И зовут его наверняка по-другому – зря, что ли, сам Барни назвался Джеймсом?
– Если вы будете дальше разоружаться, – изображал философа русский, – случится та самая конвергенция, о которой говорит Сахаров, но не так, как он думает. Не СССР станет свободнее, а Запад превратится в СССР. Будет всюду одна и та же бюрократия, а свободный дух Запада, которому мы поклоняемся, умрет.
Тогда Барни думал, что эти слова – дымовая завеса, маскировка, поддержка Кирилловой легенды. А сегодня задумаешься – вроде так оно и вышло. Нет больше духа Запада! Даже Контора уже не та…
Чего уж тут огорчаться, если «Сэндза» больше нет, а «Сахара» и «Стардаст» на себя не похожи! Хорошо еще, хоть «Фримонт» худо-бедно держится…
От жизни остаются только осколки, слабые напоминания о прошлом. Да если вспомнить – чем была его жизнь? Встречал разных людей, слышал обрывки разговоров, докладывал о событиях без начала и конца, в надежде, что где-то там, в кабинете Зойда, в кабинете Z, пазл сложится, во всем проявится смысл.
Так девочка-подросток идет по улице субурба, заглядывает в освещенные окна и никак не может сложить историю про людей, которые там живут. О чем эта история? – спрашивает она себя и еще не знает, что вся жизнь уйдет на то, чтобы понять, о чем ее собственная история. Какие уж тут соседи, куда уж тут приделать обрывки картин чуждого быта!
Барни усмехается и думает: я тоже когда-то надеялся, что в конце жизни будет некая мораль… важный урок. Что если потом, как проповедовали хиппи, придется жить еще одну жизнь, можно будет прожить ее набело, заново, исправив все ошибки. А теперь понятно – не судьба прожить заново: мир слишком изменился, и если в следующей жизни он опять родится в Америке, то все равно не увидит в ней того, что запомнил в этой: ни мужчин, уходящих на фронт со словами «Бог будет заботиться обо мне, а ты будешь мною гордиться», ни солнца, бьющего сквозь детскую ладошку цитатой из дешевого комикса, ни огонька зажигалки, воспламеняющего сигарету у ярко накрашенных женских губ, ни полуголых официанток Sky Room, вместе со всеми визжащих при виде расцветающего на горизонте ядерного гриба, ни крепкой мужской дружбы коллег-профессионалов, ни прощальных утренних поцелуев девушек, чьи имена испаряются из памяти с первыми лучами солнца, точно капли росы… ничего этого не будет больше. И потому, думает Барни Хенд, бесполезно вспоминать жизнь, пытаться сделать выводы, извлечь уроки.
Даже если мы родимся снова, ничего не повторится.
Тяжело дыша, он выходит из машины, сует таксисту банкноту.
– Ваш багаж, сэр? – спрашивает портье.
– Нет у меня багажа, – отвечает Барни, – я налегке.
Он поднимает голову к небу: звезды, еле видимые в свете неоновых реклам, мерцая, передают свою таинственную морзянку – но у Барни нет ключа от шифра.
(перебивает)
Впервые я приехал в Лас-Вегас прямиком из Пало-Альто. Я там уже полгода жил. Быстро привык, что всё не как в Москве. В магазине на кассе улыбаются. Полицейские не берут взяток. Пьют мало. Сигарет никто не курит. Вредной еды избегают. В магазинах стараются покупать оргэник.
Утром я отправился позавтракать. Прошел мимо бесконечных одноруких бандитов, открыл дверь в первое же работающее кафе.