А потом Франко умер, король Хуан Карлос провел реформы, два года назад приняли конституцию – и теперь Испания нормальная европейская страна. Беднее, чем Франция, конечно, но это дело наживное. Как им удалось? Куда они загнали воспоминания о пытках и бессудных расстрелах? Об анархистах, убивавших священников, о коммунистах, уничтожавших анархистов, о фалангистах, рассовавших по тюрьмам всех выживших? Почему никто не взывает к возмездию, не требует справедливости и суда?
Все тот же великодушный национальный характер? Я бы сказал «рыцарственный», если бы не пошлость этого слова, – но, так или иначе, когда речь заходит о настоящей галантности, я вспоминаю, как барселонские коммунисты обыскивали жену англичанина, подозреваемого в симпатиях к ПОУМ. Друг этой пары, журналист Энтони Лиманс, описал обыск с профессиональной точностью – и, возможно, его рассказ помог мне сохранить самообладание, когда с обыском пришли ко мне.
Все происходит по одной и той же схеме: заявляются на рассвете, занимают ключевые позиции в комнате, копошатся в ящиках с бельем, заглядывают в кастрюли и кофейник, пролистывают книги, особенно внимательно – на иностранных языках (в Москве мне пришлось переводить пришедшим ко мне эмгэбистам названия. Возможно, они всего лишь развлекались, пытаясь поймать меня на лжи: так или иначе, в «Манифесте Коммунистической партии», трех томах Пруста и непонятно как попавшем ко мне «Большом Мольне» даже им не удалось найти крамолы).
Обыск продолжается: каждую бумажку просматривают в поисках тайных записей, изучают фотографии – вдруг там портрет Троцкого? Протыкают пакеты с мукой, бобами или рисом – в Барселоне, впрочем, такого богатства давно уже не водилось.
Самый заурядный обыск, в стиле гестапо или НКВД, но испанский характер сказался и тут: полицейские ни разу не дотронулись до постели, где лежала хозяйка. Под матрасом мог быть целый арсенал, под подушкой – архив троцкистских документов, но сыщики даже не заглянули под кровать: они ведь были испанцы и не могли обращаться с женщиной так бестактно и оскорбительно. Потому они обходили кровать стороной, словно ее не существовало, и это, конечно, делало весь обыск бессмысленным.
Возможно, именно эта старомодность и дала Испании шанс – но мне бы хотелось знать, на что сможет опереться моя Россия, когда падет коммунистический режим.
Часто я спрашиваю себя: почему я отправился в Испанию? Да, я ненавидел фашизм, как и мои французские друзья. Буржуазное равенство и братство казались нам фальшивыми – мы алкали подлинного единения людей, единения, основанного на любви.
Мы были едины с Мари, когда, обнаженные, лежали, прижавшись друг к другу на узкой койке, наше дыхание смешивалось двумя облачками пара, а сердца перестукивались в грудных клетках, точно заключенные в соседних камерах.
Вот о таком единстве мы и мечтали – для всех людей на земле.
Вот для этого я и отправился в Испанию – сражаться за единство всех людей.
А кроме того, я вырос в семье военных. Вести о сражениях стучались в двери моей детской. Приходил дядя Никита, красавец-офицер, скрипевший кожей и пахнувший табаком (мне казалось – порохом). Я слышал сводки с полей войны, позже названной Великой, а потом оказавшейся Первой мировой. Революция выгнала нас из дому, сквозь пылающую Россию отправив в изгнанье. Отступление, эпидемия тифа, смерть бабушки и в конце пути – мамина рука, вцепившаяся мне в плечо на корме уплывающего корабля.
Наши старшие братья повторяли как заклинание «мы не в изгнаньи, мы в посланьи» – но иногда мне хотелось просто вернуться в свое детство.
А детство означало – Россия.
Детство означало – война.
Кто упрекнет меня, что я бросился на первую же войну – и там оказался плечом к плечу с другими русскими, теми, кто много лет назад решил называться «советскими», только чтобы не покидать родную страну?
Меня хватило на год с небольшим.
В моем воображении война связывалась со свистом пуль и градом стальных осколков, но реальностью были грязь, вши, голод и холод. А еще – бесконечная ложь газет и пропагандистов. Кажется, тогда пропаганда впервые применялась столь массово: если окопы были близко, вооруженные мегафонами мастера перебранок затевали словесную дуэль. Крики «Фашисты – пидорасы!» и «Слава Испании!» развлекали и тех, и других – а вот лозунг «Не воюйте с братьями по классу!» в самом деле заставлял дезертировать рабочих, насильственно мобилизованных фашистами.