Не знаю, правда ли это – сам я не охотник, – но говорят, бывают редкие волки, которые в случае опасности могут поднырнуть под флажки и уйти от загонщиков и стрелков.
Даже если это неправда – это очень русская история.
В нас всегда есть желание прорваться на ту сторону, нарушить неписаный закон, обрести спасение. Надо беречь это желание, беречь, как высокую ценность, не разбазаривать на пустые удовольствия, разврат, наркотики.
Я пишу тебе об этом, потому что знаю: в тебе тоже есть капля русской крови, а значит, есть и это желание – пересекать границы, отменять «никогда» и «навеки», переделывать судьбу и в мире, лишенном Бога, стремиться к недостижимому абсолюту.
Береги его, милая моя внученька, и, возможно, когда-нибудь оно спасет тебя – как не раз спасало твоего деда.
Вечером следующего дня Владимир Туркевич поднимается по лестнице барселонского вокзала. Только сейчас он замечает, как прекрасен этот вокзал с его литым железным каркасом, разноцветными стеклами, полукруглыми арками…
Странно, думает он, сколько раз я был здесь – и не обращал внимания? Интересно, почему заметил только сейчас?
Владимир Иванович не знает ответа. Но всё просто: он впервые пришел на вокзал туристом – не добровольцем, не солдатом, не спешащим домой любовником, не стариком, приехавшим воскресить город своей юности.
И вот он уезжает из Барселоны, прощается с этим городом – навсегда, теперь уже взаправду. Он еще много лет проживет в Париже, не раз приедет в Вену, а если Бог даст, лет через десять-двенадцать прилетит в Россию. Но в Барселону он больше не вернется – он взял у этого города все, что мог, увез с собой последние воспоминания, слой за слоем снял кожуру сорока лет, прикоснулся к заветной сердцевине, пытаясь найти следы далекой войны, отзвуки своей юности.
Владимир уезжает – и за его спиной крошится, рассыпается и тает его Барселона… исчезает, словно фата-моргана, полуденный мираж, призрачный рисунок на влажном песке у самой кромки прибоя.
И волны шепчут: «Прости меня, прости всех нас, потому что мы больше не увидимся!»
Бывает такой миг, когда сквозь вечерний неоновый свет города проступают контуры разрушения, войны прошедшей или войны грядущей. Мерцающие огни реклам сменяются траекториями трассирующих выстрелов, шум машин звучит, словно грохот гусениц, и ты видишь, как беззвучно, словно на старой хронике, рушится угол здания, открывая взгляду часть комнаты, оглушенных взрывом жильцов, жалкие остатки мирной жизни – поцарапанную мебель, разбросанные детские игрушки, разбитую посуду. Ты отводишь глаза – и видишь: над городом расцветает чудовищная черно-красная роза огня и пламени, дыма и пепла. Взрывная волна пригибает деревья, опаляет жаром листья, выбивает стекла, несет с собой ужас, отчаяние, неизбежность смерти. Разрушенные дома покорно опускаются на землю: так сломленный человек становится на колени, готовый принять свою судьбу. Прерывистый стрекот выстрелов, далекое уханье артиллерийских орудий, разрывы снарядов… крики женщин, стоны раненых, проклятия, ругань. Гул самолетов в антрацитово-черном непроницаемом небе.
Груда щебня на месте того, что было твоим домом. Развороченная витрина кафе, перевернутые столики, пустая барная стойка. Красно-желтый мячик, выпавший из детской руки, пересекает пустую мостовую, замирает в случайной воронке – злая пародия на игры мирного времени, военный пинбол.
Ты смотришь на город – и, точно на переводной картинке из детства, сквозь счастливый блеск ночных огней проступают хаос и разрушение – напоминание или пророчество? Неизбежность или возможность?
Развалины проступают сквозь фасады зданий – и в твоем сердце горячим взрывом распускается счастье.
26
1991 год
Осень в Иерусалиме
Этой ночью мне опять снилась осень. Я шел по какой-то аллее, и ветер гнал по асфальту опавшие листья – красные, оранжевые, желтые, золотые. И таких же цветов были кроны деревьев вокруг, и там, во сне, мне на мгновение показалось, будто я – внутри русской церкви с ее золотыми иконами.
Ярко светило солнце, но по небу ползли облака – темные, сероватые, грозившие пролиться дождем. Кажется, у них были лица моих одноклассников – ну, настоящих одноклассников, по питерской школе.
Никогда бы не подумал, что буду скучать по серому небу и косому дождю.