Он берет Бетти за руку и ставит перед собой, точно какой-то неодушевленный предмет, манекен. Бетти и в самом деле едва шевелится – только все гуще багровеет румянец на щеках.
– Сколько раз я тебе объяснял, – говорит Эдуардо, – все очень просто. Мужчина следует за девушкой, словно стараясь прижаться к ней бедрами, а девушка, словно играя, отодвигается, избегая касания.
В объятиях огромного Эдуардо худенькая Бетти кажется фарфоровой куклой – белоснежной, хрупкой, лишенной всякой жизни. Она движется, как марионетка, – скованно и неловко.
– В этих двух «словно» – вся суть румбы, – продолжает Эдуардо. – Она похожа на преследование, на нападение, на угрозу изнасилования – но эта угроза никогда не сбывается.
Он отпускает Бетти, и она, как в забытьи, пятится еще на несколько шагов, пока не упирается в кирпичную стену подвала.
Эдуардо вставляет диск в проигрыватель и протягивает Джейн руку:
– Хочешь попробовать?
Джейн кивает. Ей нравится Эдуардо, и ей смешно, что Бетти – веселая, заводная Бетти – так растеряна и подавлена. Ха, думает Джейн, да она влюблена как школьница!
Эдуардо улыбается, и Джейн улыбается в ответ. Самоуверенный самец, уж на нее-то его чары не подействуют.
Джейн протягивает руку, и Эдуардо нажимает кнопку плеера.
Несколько гитарных аккордов, потом вступают барабаны, запевает глухой баритон. Джейн не знает испанского и не понимает, о чем песня, но вдруг Бетти слышит, как Джейн подхватывает, повторяет, подпевает чужим, незнакомым голосом, выкрикивает неведомые слова, кричит, вцепившись в руку Эдуардо, теряя сознание, проваливаясь туда, где горят ослепительно-белые огни костров, где черный бархат ночи обволакивает тело, где тысячами глаз смотрят с небес неведомые звезды…
Ночью Джейн металась по подушке, пугая Питера, раскидав рыжие, отдающие медью волосы, бормотала по-испански. Ей казалось, она повторяла строчки из румбы, что-то вроде: приди, приди ко мне, мой милый, меня покрепче обними, войди в меня, как входит путник в дом, распахнувший свои двери, я жду тебя, как ждет Даная, раскинув руки, обессилев… что-то непристойное и постыдное, откровенней панковской матерщины, вульгарней любой «Эммануэли». Но она не знала испанского, и Питер тоже не знал, так что, может, это была всего лишь детская считалка или перевод песен «Битлз» и «Роллинг Стоунз», а может – бессвязные слова безо всякого смысла, глоссолалия, тревожное, отчаянное бульканье чужой речи, пузырями лопавшейся на пересохших потрескавшихся губах. Жар, лихорадка, высокая температура – и Питер профессиональным движением прикладывает ладонь ко лбу, и что же? Он холоден как осенняя вода Темзы, как лондонский туман, как сердце английской старой девы.
Джейн заснула под утро, проснулась за полдень. Питер уже в клинике, она лезет под ледяной душ, пытается очнуться. Слушай, девочка, говорит она себе, мелко дрожа под струями воды, ты, наверно, просто влюбилась. Тебе хочется этого Эдуардо с его животной энергией и природным эротизмом… Хмммм, – и она выключает воду, – звучит расистски, да и вообще – мне двадцать шесть лет, что я, не знаю, что такое хотеть мужчину? Глупости.
Джейн снимает трубку и звонит в офис. Слабым голосом говорит секретарше, что, кажется, простудилась и отлежится.
Через полчаса она уже в Брикстоне, стучит в знакомые двери. На мгновение сердце сжимается – вдруг никого нет? Вдруг перепутала адрес? Вдруг ей все приснилось, и завтра Бетти скажет, что никуда они не ходили, а Джейн осталась на работе и уснула, анализируя тренды восточноевропейского рынка?
Она еще раз стучит. От подмышек острый запах пота, запах паники – не перебить никаким дезодорантом.
Эдуардо стоит в проеме. На этот раз – не улыбается.
– Ты снова пришла, девочка, – говорит он. – Проходи, я сейчас позову Марию.
– Кто такая Мария?
– Моя сестра, – отвечает Эдуардо. – Мы вместе приехали сюда еще детьми.
– Откуда? – спрашивает Джейн, слушая приближающиеся из глубины дома шаги.
– С Кубы, – говорит Эдуардо. – Родители бежали от Кастро.
Что знает Джейн про Кубу? Диктаторы и бордели, черно-белый фильм «Наш человек в Гаване»: шахматные фигуры из бутылок виски, полуголые танцовщицы в кабаре «Шанхай». Потом – бородатые революционеры, родина или смерть, портрет Че Гевары на футболках и плакатах. Когда-то – часть всемирной коммунистической империи, сегодня – не то последний оплот тоталитаризма, не то – очередная Автономная Зона, время жизни которой слишком затянулось.