Днем в пустой квартире Джейн стоит голая перед зеркалом, впервые со школы пристально всматриваясь в свое отражение. Тяжелая медная грива, с трудом поддающаяся расческе, густой волной спадает на плечи. Все остальное – одно огорчение: узкие мальчишеские бедра, золотистый пушок внизу впалого живота, плоский зад, маленькая грудь, белесая веснушчатая кожа… не то анорексия, не то героиновый шик. Неудивительно, что до Питера мальчики почти не обращали на нее внимания.
Почему Йемайя выбрала именно это несовершенное тело? Выходит, тропы африканских богов так же неисповедимы, как пути Бога англиканской церкви.
Джейн вставляет CD в аудиоцентр. Несколько гитарных аккордов, потом вступают барабаны, запевает глухой баритон. Дрожь поднимается от пяток – вдоль щиколоток и икр – к коленям и бедрам, наполняет кровью скрытые губы, округляет ягодицы, надувает живот и груди, воинственно вздымает соски. Глаза Джейн закрыты, но ей уже не нужно зрение, чтобы узнать свое новое тело – сосуд, наполненный плодородной силой, скакун, несущий божественную всадницу.
Нелюдимая девочка, росшая среди стареющей богемы свингующего Лондона.
Застенчивый подросток, избегавший мальчиков и боявшийся дискотек.
Робкая девушка, навсегда отдавшая свое сердце Питеру – первому же мужчине, который с вожделением на нее посмотрел.
Верная жена, несмотря на пилюли, не признававшая секс без презерватива – лишняя страховка от беременности…
И вот теперь она стала женщиной, готовой принять в свои объятия всех мужчин мира, раскрыться навстречу их желанию, поглотить их семя, выносить их детей.
Джейн знает: этой новой женщине нечего делать в Лондоне, знает задолго до того, как Мария скажет:
– Тебе надо уезжать. Ты не можешь уехать в Нигерию, но знай – Йемайя, la Virgen de Regla – покровительница Гаваны, ее защитница. Уезжай на Кубу, дочка. Там тебя ждут.
Джейн уволилась через месяц. Бетти, поджав тонкие губы, нерешительно предложила устроить отвальную и с облегчением вздохнула, когда Джейн отказалась. Они обнялись на прощанье, и, прижимая к груди напряженное худое тело бывшей коллеги, Джейн поняла, что очень скоро забудет офис напрочь: статистику страховых случаев, компьютерные таблицы, само умение работать на компьютере, планы восточноевропейской экспансии, фамилию босса, имя секретарши. Все, что сохранит память о Бетти, почему-то считавшей Джейн своей подругой, – воспоминание о ее танце тем первым вечером в Брикстоне: угловатый манекен, скованно и неловко двигающийся на шарнирах в сильных руках Эдуардо Фернандеса. На мгновение Джейн становится обидно, что именно такой – механически-безжизненной – она запомнит девушку, с которой сидела рядом целых два года, но Бетти уже высвободилась из объятий и идет к своему столу, откуда мерцает монитор – призывно, как маяк на корнуолльском мысе.
– Ты как? – спрашивает дома Питер.
– Нормально, – отвечает Джейн.
– Как все прошло?
Светлые, почти невидимые брови взлетают, серые радужки закатываются под верхние веки. Мол, что тут говорить, ты сам как думаешь?
Чемоданы упакованы. Завтра утром – такси до Хитроу. Питер останется в Лондоне – дописывать свою диссертацию. Может, потом я прилечу к тебе, говорит он, но оба в это не верят.
Ночью они занимаются любовью – впервые за последний месяц. Это всего-навсего секс, думает Джейн, как странно, что множеству людей – маме и тете Рите – это занятие казалось таким важным. Когда напрямую говоришь с духами, трудно найти смысл в этом взаимном трении влажных поверхностей. Почему же… но в этот момент ритм совместного движения на мгновение захватывает Джейн, и она кончает почти одновременно с Питером.
Они лежат полуобнявшись, передавая друг другу сигарету, как Рита и Марго – косяк.
– Ты всегда будешь там чужой, – говорит Питер. – Сменив полушарие, ты не сменишь себя.