Ой-ой-ой, думает Дина, про дозу это он зря. Трава у них бронебойная, как бы мне не укуриться. Было бы глупо, конечно.
Но все равно делает еще одну затяжку, быстро выдыхает и говорит:
– Если честно, я вообще про Бога не особо думала… В школе мы считали, что Бога нет, потом куча моих подруг покрестилась, а мне как-то было не до того… а потом я поняла, что вообще неважно, веришь ли ты в Бога.
Джек добивает косяк и с ужасом думает: ой бля, сейчас она скажет: «главное – какой ты человек», но Дина, слава психоделическому Богу, говорит совсем другое:
– Ну, есть те, кому интересно про трансцендентное, и те, кому нет. Со вторыми особо не о чем говорить, а где первые находят трансцендентное – в Боге, в веществах, в ритуалах – не так уж важно. Пусть хоть в Интернете найдут, мне-то что.
– Ну да, – Джек с облегчением выдыхает, – фрактальность мира. Любой фрагмент повторяет всю картину. Все равно то есть, где искать.
– Искать вообще не надо, – говорит Дина. – Есть те, кто ищет, и те, кто находит. Так вот, надо найти.
– А, вот оно что! – восклицает Джек. – Теперь все понятно!
– Если дунуть, оно да… понятно, – хихикает Дина.
– Погоди! Я понял – нам ничего не обломится! Мы же пришли сюда искать дом Кизи, а не найти. Неправильно поставили задачу.
Секунду они смотрят друг на друга, а потом начинают ржать.
– Пойдем, – говорит Дина, – у меня уже ноги устали в этих туфлях. Нечего было выпендриваться, надела бы кроссовки, как нормальная американка.
– Ты что! – Джек опускается на землю у ее ног. – У тебя такие красивые туфли…
Он проводит пальцами по высокому, испачканному землей каблуку.
– Ну тебя, – смеется Дина и, скинув туфли, садится рядом.
У нее кружится голова.
– Трава у вас, конечно… – начинает она и замолкает.
– Organic! – говорит Джек. – Из афганских семян. Еще в восьмидесятые англичане оттуда вывезли, из-под ваших… а пару лет назад мои друзья закупились в Голландии, так что теперь у них маленькая секретная плантация в Марин-каунти. Ну, они не одни там такие… все, короче, ждут, когда полный легалайз объявят. Говорят, сразу захватят рынок!
– Давно ждут?
– Уже лет тридцать, – Джек смеется, – или тридцать пять.
– Может, и сорок?
– Не, погоди. Сорок лет назад были пятидесятые. Травы не было, все больше бензедрин. Старые добрые спиды.
Они сидят молча. Старая добрая калифорнийская земля подставляет им свою спину. Дина ложится навзничь и смотрит, как над головой переплетаются ветви. Где-то за ними – голубое небо, небо вечного лета, оранжево-желтый солнечный круг, рисунок мальчишки. Let it be. Пусть всегда будут небо, солнце, мама и я. И мир. Peace and love.
Она закрывает глаза, жаркий шар вспыхивает на изнанке век, в ушах шумят голоса, перебивают друг друга, наслаиваются, сливаются: если у нас будет ребенок, он будет жить после революции, после победы революции… дитя новой эры, эры Водолея… принимать кислоту, учиться у него… он придет в новый, в лучший мир… мы будем за него бороться… будем бороться и победим…
На каком языке они говорят? Русский? Английский? Ангельский? Почему эти голоса так знакомы? Джек? Митя? Дэн? Призраки шестидесятых, невозможное воспоминание…
Глубокий, грудной голос, уверенный голос человека, привыкшего, что его слушают и слышат: я провозглашаю вечное государство счастья!
И снова голоса, перебивают друг друга, шелестят в листве, перебираются с ветки на ветку:…освободить мир…отравить водопровод кислотой… почему отравить? облагородить!
Дина улыбается. Раскинувшись среди исполинских корней, вжимаясь лопатками в теплую калифорнийскую землю, она слышит – голоса окликают ее: Дина, милая Дина, мы не умерли, не ушли, мы здесь, мы рядом… наших лиц не осталось, наших тел больше нет, наши души взлетели высоко в космос, ракетой вдоль каналов кундалини, взрывая верхние чакры, пронзая калифорнийские небеса… в радужный космос переливчатых линий… они же – звуки, они же – касания, они же – стихи и запахи, прикосновения и поцелуи… синхронизация, объединение, единство… главная революция – это революция сознания… никто из нас не один, наших тел больше нет, мы едины, едины с космосом, едины друг с другом…
И сквозь этот небесный хор прорывается полузабытый, такой знакомый голос Мити: тот, кто вкусил секса, наркотиков и рок-н-ролла, навсегда останется свободным.
– Я думаю, это наша ответственность, – говорит Краммер, выключая телевизор, – персональная ответственность каждого из нас. Если угодно, миссия: не допускать геноцида. Чтобы холокост никогда не повторился.