– Мне кажется, это очень крутая маркетинговая идея, – говорит Питер, поглядывая на Джейн. – Что-то вроде рекламы «Бенеттона» в девяностые.
– Я об этом думал, – кивает Александр. – Мы всем нашим тургруппам выдаем такую книжечку: мини-разговорник на двадцать фраз, курс валюты, советы, как не попасть в лапы мошенников, ну и так далее. И мне каждый раз хочется туда вложить листовку: отдыхайте, но помните, что люди здесь веками задыхались от ненависти, ярости и страха, сражались и умирали. А что до обменного курса, то кровь – самая страшная, самая твердая валюта в мире. Потому что за все, что нам досталось, заплачено ею.
– Все-таки слишком радикально, – задумчиво говорит Питер. – Да и не все места, где лилась кровь, подходят для туристов. Вот Афганистан… уж сколько там ваши сражались, да и наши тоже… Что там туристам делать?
– Но это сейчас, – возражает Александр, – а я слышал, в шестидесятые-семидесятые хиппи туда толпами ездили. Вот американцы талибов прижмут к ногтю – и через десять лет опять всё начнется.
– Не прижмут, – говорит Питер, – это же афганцы.
Александр смеется, мол, я тоже так думаю – и в этот момент Мигель вытаскивает из шкафа старый кожаный чемодан.
– Вы же читаете по-русски? – спрашивает он и открывает крышку. Александр берет в руки тусклый черно-белый прямоугольник – фотография-открытка, едва различимые буквы на обороте. Старая орфография через десятилетия щетинится «ятями» и «ерами», и минуту Александр вертит открытку в руках, читая письмо – без особого, впрочем, интереса.
– Это архив моей бабушки, – говорит Мигель. – Ее расстреляли нацисты, а бумаги привезла из Парижа мама.
Ну да, Джейн писала, что мать Мигеля – французская троцкистка, приехала на Кубу в пятидесятые или шестидесятые, а отец – местный поэт и, разумеется, коммунист, как почти все в его поколении, кто остался на Кубе, а не удрал в Майами. Судя по оливковому цвету кожи Мигеля, отец его был с примесью негритянской крови – на Кубе, несмотря на социализм, старательно подсчитывают расовые доли, различая не то восемь, не то шестнадцать оттенков черноты. Выйти замуж за парня чернее тебя – чудовищный мезальянс, так что Мигелю повезло дважды – и его парижско-русская мама, и его англокубинская жена оказались свободны от местных предрассудков.
Выходит, зря я беспокоился за Джейн, думает Питер, – похоже, белокожая девушка с веснушками и рыжими волосами обречена быть на Кубе королевой, какие бы попа и грудь у нее ни были и как бы нибыл плох ее испанский. Впрочем, за восемь лет Джейн не только выучила язык – скудная кухня и две беременности приблизили ее фигуру к местным канонам красоты.
Правильно рассчитать ром и колу для «куба либре» – целая наука: на этот раз осталась кола, а ром закончился.
– Я куплю, – вызывается Питер. – Я же пустой пришел, моя очередь угощать.
– Я с тобой, – говорит Александр. – И ты не заблудишься, и я проветрюсь.
Где он собирается проветриться – загадка: на улице ни ветерка, солнце сияет безжалостным глазом Бога.
– Знаешь, – говорит Питер, – я ведь хотел прожить с ней всю жизнь. Защитить от всего мира. Она была такой хрупкой, такой надломленной… потерянная маленькая девочка… мы три года прожили, а потом… ну, я, наверно, сам виноват: последние месяцы почти не виделись, столько было работы в клинике. Уставал чудовищно… знаешь, каждый врач открывает для себя когда-нибудь, что человеческая жизнь – страшно хрупкая штука. В первый миг это знание ошеломляет – и только потом научаешься с этимжить.
Александр кивает. Ну да, человеческая жизнь – хрупкая штука. Как и человеческие отношения. И любовь. И счастье. И по большому счету всё на свете.
– Ее даже зовут теперь другим именем, – продолжает Питер, – и проще всего представить, что Джейн, которую я любил, не бросила меня восемь лет назад, а умерла… но вот я приезжаю – и все равно вижу Джейн, которую когда-то полюбил и с которой прожил три года. Муж, двое детей – но для меня она не изменилась.
Они покупают ром и колу в магазинчике, напоминающем Александру кооперативные ларьки его юности – только ассортимент победнее. Да и вообще, думает он, если нужно лекарство от ностальгии по СССР – добро пожаловать на Кубу! В магазинах, которые за песо, – шаром покати, в магазинах, которые за чеки, – получше, но тоже негусто. Плюс железный занавес, Интернет только для иностранцев, диссиденты по тюрьмам и всемогущая сегуридад.