И отвечал отшельник:
– Видите там, в углу, стоят две крепкие палки? Возьмите их, и когда встретите чародея и шарлатана – бейте его этими палками, пока палки не сломаются!
Почтительно склонились они, и каждый взял по палке. А потом набросились на отшельника и били его, приговаривая:
– Не ты ли возгласил нам вечные истины? Не ты ли принес нам дешевый бисер своих афоризмов? Не ты ли красивыми словами затуманил наш разум?
И они били его, пока не поломались палки у них в руках.
Рассмеялся тогда отшельник и сказал:
– Какие хорошие вещи подарил мне, однако, этот день. Каких редких собеседников нашел я!
Так говорил отшельник. И, почтительно простившись с ним, они вышли друг за другом на чистый воздух, в прохладную, задумчивую ночь.
Шестого марта у развалин Имам-Баба к их отряду присоединились стрелковый закаспийский батальон, 6-я горная полубатарея, рота саперов и полк кубанских казаков. Через неделю поздно ночью войска вышли к Кизил-Тепе и разбили там бивуак, а утром, когда белесый туман поднялся над землей, поплыл и рассеялся, на левом берегу реки стали видны четыре афганских редута.
– Британцы поработали, – говорит полковник Туркевич, рассматривая редуты в бинокль, – афганцы сами бы так не смогли.
– А что за дело британцам до оазиса Пендже? – спрашивает Зябликов.
– Отсюда идет дорога на Герат, – говорит Туркевич, – а там и до Индии рукой подать.
– Неужели британцы всерьез верят, что мы пойдем на Индию?
– Не знаю, – отвечает Туркевич, – но тут такое дело: либо ты наступаешь, либо обороняешься. Может, нам надо пойти на Индию, чтобы Британия не пошла на Бухару и Самарканд? Это называют Большой игрой.
Зябликов кивает. Он знает, что вот уже почти сто лет Британия и Россия соперничают в Средней Азии, хитростью, подкупом и силой подчиняя себе местных эмиров, ханов и царьков. Но еще никогда русские и британские войска не встречались здесь лицом к лицу. Неужели на нашу долю выпала честь впервые померяться здесь силами с Британией, величайшей из империй, которые знало человечество?
А ведь Ева родилась в Лондоне, думает Зябликов. Считает себя француженкой, но все-таки… что бы сказала Ева, узнай она о нашей миссии?
Река журчит меж камней, солнце приближается к зениту, буро-желтые холмы расстилаются до самого горизонта. Афганцы кричат с того берега гортанными чужими голосами.
– Чего хотят? – спрашивает Зябликов, и Борджевский, вслушавшись, переводит:
– Кричат, чтобы мы убирались, они, мол, не мервцы и не туркмены… они, афганцы, англичан не раз бивали – и нас побьют. Мол, здесь начнут, а к вечернему намазу будут в Мерве!
– Это вряд ли, – говорит Туркевич. – Впрочем, пусть себе кричат. Посмотрим, чего запоют, как до дела дойдет.
– А долго еще ждать? – спрашивает Зябликов.
– Тебе, Лёша, не долго: хочешь завтра с нами на тот берег? Генерал Комаров велел рекогносцировку произвести, обещал дать роту закаспийских стрелков.
– Я бы тоже пошел, – говорит Борджевский. – Если надо – буду у нас толмачом.
Ночью накануне вылазки Зябликов никак не может уснуть. Может, придется ввязаться в бой – в его первый бой! Говорят, в бою всегда страшно – только бы не показать виду, держаться молодцом. А если не справлюсь, если испугаюсь? Ведь позор, все увидят – и Борджевский, и Туркевич, и даже солдаты. Нет, лучше погибнуть героем, чем носить клеймо труса.
Сейчас, накануне сражения, всё, что было с ним раньше, в Париже и Петербурге, кажется смешным и неважным. Зябликов вспоминает Еву… да, теперь он понимает, она просто не смогла жить в Санкт-Петербурге. Возможно, первый год холодная снежная зима, влажное жаркое лето, дождливая осень и лишенная ночи весна привлекали ее экзотикой, местным колоритом и гостеприимными, говорящими на французском туземцами. Каждый день преподносил сюрпризы; жизнь в Петербурге была увлекательным путешествием. Но этой осенью Ева уже знала, что следом за дождями приходит беспросветная зимняя тьма. Ледяной ветер и белая снежная крупа в свете желтых фонарей. Конечно, она затосковала по своему Парижу, что в любое время года радует если не теплом, то синевою неба и оранжевым блеском солнца, – затосковала, как тоскуют вечером у костра солдаты, вспоминая вологодскую или тверскую деревню.
В палатку заглядывает Борджевский.
– Не спишь? – спрашивает он. – Выйди на минутку.
Ночной туман скрывает звезды, и только костры слабыми огоньками мерцают в мутной тьме.
– Послушай, Лёша, – говорит Борджевский, – помнишь, мы к отшельнику ходили? Я когда проводнику рассказал, он надо мной посмеялся: мол, отшельник ни с кем не разговаривает, у него что-то вроде обета молчания. Я сначала подумал, разыгрывает меня проводник…