– Господа, – говорит Туркевич, – мне кажется, мы прояснили наши позиции и можем отдать должное прекрасному обеду, который не ожидали найти сегодня по эту сторону реки.
До конца обеда никто не возвращается к разговорам о политике. Лейтенант Чарльз Девис выражает надежду, что когда-нибудь посетит Санкт-Петербург, о котором так много слышал. Мейуард, Шестаков и Зябликов обсуждают любимые парижские рестораны и – чуть понизив голос – бордели. Полковник Лиманс уточняет у Борджевского особенности афганской грамматики, а Туркевич, напомнив о печальной судьбе Конолли и Стоддарта, рассказывает, как много делает Россия для исправления диких азиатских нравов в Бухаре и на других подконтрольных территориях.
Приносят кофе и бренди. Зябликов смотрит на английских офицеров и думает: завтра или через неделю мы выйдем на бой друг против друга. Смогу ли я выстрелить в Мейуарда или лейтенанта Девиса? Может, лучше было отклонить приглашение на обед?
– Господа, – произносит Туркевич, – я хочу еще раз поблагодарить наших радушных хозяев. Очень жаль, что у наших стран возникли некоторые разногласия, и хотя мы все, сидящие здесь, друзья, боюсь, вопрос, где будет проходить граница Афганистана, скоро придется решать силой оружия.
– Ну что же! – восклицает лейтенант Девис. – Мы будем по утрам стрелять друг в друга и вместе пить шампанское, когда наступит перемирие!
– Я тоже хочу сказать, – встает захмелевший Зябликов. – Я рад видеть здесь, посреди Азии, близких по духу людей, таких же европейцев, как мы. К тому же моя жена родилась в Лондоне, и хотя до встречи со мной всю жизнь жила в Париже, наверное, может считать себя англичанкой. Поэтому я скажу… ну, я подумал, было бы прекрасно, если б когда-нибудь наши дети и внуки породнились… в смысле – переженились друг на друге… и наши страны правили бы миром вместе!
Дождавшись, пока смолкнет смех, полковник Лиманс говорит в ответ:
– Со своей стороны, мы всегда рады видеть вас. Если будет мир – то в Лондоне, а если война – на границе. В любом случае вы можете рассчитывать на теплый прием.
Южная, азиатская ночь опускается на русский лагерь. Холодная сырость пронизывает воздух. Тлеет кизяк, коченеют ноги, солдаты негромко переговариваются… кто точит штык, кто смазывает затвор ружья… как заведено, меняют нижнее белье, надевают свежее, чистое, впервые за месяц, а то и за полтора… тех, кто обучен грамоте, просят написать домой… письма получаются одинаковые, как армейские шинели: скудные описания, скупые слова любви, ненужные наставления и застенчивая надежда… а если нет, не поминайте лихом, значит, не судьба мне вновь повидать родные края, за сим остаюсь ваш сын… или ваш брат… и крестик сюда поставь, вот так, ну, для порядку, у нас все строго, как в армейской ведомости.
Константин Борджевский записывает в тетрадку новые слова пуштунского языка, которые ему удалось узнать. Твердым почерком выводит на обложке: «Если меня убьют – отошлите в Академию Наук, Санкт-Петербург, профессору Н. И. Веселовскому».
Подполковник Михаил Шестаков лежит в своей палатке и мечтает дойти до Герата, ведь там… там и до Индии рукой подать. Не хочется полковнику Лимансу сражаться на берегах Инда – а придется! Россия еще только расправляет плечи, а Британия… Британия нам еще за Крым не ответила!
Полковник Туркевич в девять вечера вернулся после военного совета у генерала Комарова, отдал необходимые распоряжения, еще раз проверил диспозицию и в одиннадцать двадцать три уснул сном честного солдата. Он давно уже потерял счет сражениям и убитым, да с молодости усвоил нехитрую истину: чему быть, того не миновать, а что кому достанется – не узнано.
Гвардейский поручик Алексей Зябликов, двадцати трех лет от роду, не спит перед своим первым боем. В двадцать три не пугают смерть или ранение – боишься ударить в грязь лицом, отпраздновать труса, запятнать честь мундира… боишься стыда и позора, боишься страха… и, чтобы не бояться, Зябликов дописывает письмо Еве, дописывает, даже не зная, на какой адрес нужно будет его отправить:
…теперь я понимаю: тебе трудно было вдали от родного дома, трудно в чужом для тебя городе. Прости, что тогда я не понял этого. Я думал, что надоел тебе, что ты скучаешь со мной, что наша любовь прошла. Мне стало горько; стало страшно; я боялся потерять тебя – а в моей жизни не было ничего важнее нашей любви.
Я боялся оставаться с тобою наедине – ты всегда была неразговорчива, но когда мы были вдвоем, твое молчание звучало приговором.