– Возможно, мы еще успеем, – отвечает Су Линь. – Мы уедем только весной.
Сегодня на Су Линь черное платье с длинными рукавами, что-то среднее между ципао и западным вечерним платьем. Серебряные браслеты и ожерелье слегка звенят, когда девушка взмахом руки подзывает официанта. Волосы ее коротко острижены на европейский манер.
– Мне кажется, вы торопитесь, – говорит Альберт. – Я думаю, можно подождать до осени.
Су Линь пожимает плечами – и тут бармен-филиппинец вылезает на сцену и что-то громко и взволнованно читает по бумажке.
Зал взрывается криками радости.
– Что он сказал? – спрашивает Альберт.
– Чан Кайши освобожден и направляется в Нанкин, – говорит Су Линь, – но, боюсь, это все уже неважно.
– Почему? Если Чан Кайши заключит союз с коммунистами, он будет хозяином всего Китая?
Кажется, невозмутима в зале одна Су Линь. Все прочие – хостесс, танцовщицы, гости, официанты – поздравляют друг друга.
– Что они говорят? – спрашивает Альберт.
– Они уверены, что теперь мы победим японцев.
– Может, так и будет?
Крики смолкают, словно по команде. Полдюжины телохранителей деловито расчищают проход к столику у самой сцены – и вот в зал входит большеухий мужчина, высокий и худой. На нем традиционное черное чаншань и кожаные европейские туфли. Охранники провожают его до столика, с пистолетами в руках становятся рядом, оглядывая зал.
Альберт узнает главу Зеленой банды Ду Юэшэна.
– Вы все еще думаете, что хозяин Китая – именно Чан Кайши? – шепотом говорит Су Линь.
Альберт увидел его на авеню Жоффе. Как много лет назад, Генри стоял в тени платана и смотрел на поток пешеходов и рикш. Китайцы в островерхих соломенных шляпах, телеги, запряженные волами, большие черные автомобили… Альберт выскочил из «бьюика», стиснул Генри в объятиях и, еще крича: Не может быть! Старина Генри! Ты ли это? – увидел, как тот постарел.
Редкие оставшиеся на голове волосы поседели, мышцы одрябли, глаза потухли за стеклами очков. Альберт отвез его в ближайший бар, налил полный стакан скотча:
– Рассказывай, где ты был?
Генри пожал плечами:
– Сначала здесь, потом в Америке, теперь вот снова вернулся, уже два месяца.
– Я тебя искал. Никто не знал, где ты.
Генри аккуратно поставил на стол пустой стакан.
– Нечего было знать. Жил в приюте Армии Спасения, с другими бездомными. Потом собрал денег на билет до Нью-Йорка и уехал.
– В приюте Армии Спасения? Ты с ума сошел? Почему ты мне не написал? Я бы выслал тебе денег!
– Мне не хотелось, – ответил Генри. – Знаешь, мне было нечего тебе написать, если честно. Мне как-то стало все… неинтересно.
– И девки? – подмигнул Альберт.
– Девки тоже. Их было так много в моей жизни, что, наверное, надоело.
Генри был жалок. Альберт предпочел бы запомнить его молодым.
Альберт заказал еще скотч. Как бы поскорее дать Генри денег и отвязаться?
– Ты знаешь что-нибудь про Филис? – спросил Альберт, когда пауза затянулась.
– Да, – кивнул Генри, – конечно. Я знаю про Филис. Я думал, ты тоже знаешь.
Он начал рассказывать про войну 1932 года. Все случилось быстро: сначала демонстрации, потом драки, и вот уже японские корабли стоят на рейде и обстреливают город.
– Рассказывали, что японцы извинились перед англичанами и французами, что у них старые пушки и они могут случайно попасть не туда. Англичане сказали, что да, они понимают, война есть война, все в руках Господа, а французский адмирал ответил японцам, что у французов, напротив, пушки самые новые и они всегда попадают куда надо. И, как ты знаешь, ни один японский снаряд французам не достался. Все это знали – и кто мог, старался задержаться во французском квартале, носа не совал в китайский город и международный сеттльман. Можешь представить, что здесь творилось? В тот день японцы подошли к Наньтао, и беженцы с новой силой рванули сюда. Они бежали по бульвару Монтини, со всем, что могли унести. Я думаю, там было несколько десятков тысяч, когда все случилось. Страшная давка, паника… в какой-то момент я выпустил руку Филис…
Внезапно Альберт понял. Это был тот самый день, когда китайские самолеты уходили от японских истребителей и начали терять высоту. Чтобы избавиться от лишнего груза, они сбросили две бомбы. Прямо в толпу беженцев на бульваре Монтини.
– Филис была в самой гуще, – сказал Генри. – Надеюсь, что убило взрывом. Потому что еще больше народу затоптали заживо.