Для полного спокойствия сменили персонал пансионата, в котором жили погибшие. Тихий пансионат напоминает в эти часы улей. Повар, поварята, горничные, садовник, начальница и даже дочка начальницы были тактично заменены сотрудниками полиции. Из старого персонала уцелел лишь портье.
Комиссар отдал приказ прочесать лес, рощи, огороды, сады, поля, луга, дороги, тропы, придорожные канавы и лозняк у реки. Специальные наряды следили за железнодорожной станцией, перетрясали багаж, заглядывали в лица, дергали за бороды и усы. С колокольни костела агент в бинокль наблюдал дальнюю околицу. Суровее, чем обычно, контролировались телеги и механические средства передвижения. Подмухел привел в действие гигантскую машину. О любой мелочи — рапорты и отчеты, что свидетельствовало о четком функционировании машины.
— И ничего. Ни единого следа. Результат нулевой. Огромная мельница мелет сорняк.
Комиссар склонил голову.
— Сколько у вас людей?
— Один плюс еще двое. Итого со мной трое.
Я сорвался со стула.
— Подмухел, что за шутки? Трое? А эти, эта мельница?
— Привлеченка.
— Дорогое удовольствие. Кому-то придется оплачивать. Кому? Подмухел!
— Финансы, инспектор, есть финансы. Мы у себя рассчитываемся по-хозяйски. Сегодня люди нам, а завтра мы им… И кой-как концы с концами сходятся.
— А воз и ныне там… в лесу.
— До леса следы четкие, как шоссе. А там хоть плачь. Ищейки вертятся по кругу. Земля вся перерыта. Ни туда, ни сюда. Не за что зацепиться. Ничего, ничего, ни-че-го.
— Были, пропали. Пропали без следа. Улетели. Как — полиции невдомек. Что это значит? Объяснение должно быть.
Полицейские молчали. Повесив головы, изучали носки ботинок. Я догадался, о чем они мыслят.
— Итак, что? Ковы? Ковы-ковоньки?
— Наш человек! — рявкнул сержант.
— Так да здравствует, ура, ура! — тотчас вслед за сержантом заорал постовой.
Комиссар схватил меня за плечи и, несмотря на протесты, расцеловал в обе щеки.
— Спасен! Сегодня я должен был подать рапорт об отставке… — Подмухел выдернул из папки клок бумаги и разодрал на кусочки.
— След обрывается в лесу. А в лесу что-то говорит по ночам… Вот и зацепка. Я хотел бы услышать ваше мнение о лесничем Лепусе.
Комиссар впал в задумчивость на несколько минут, рассудил, что уместно отделаться общими фразами.
— Лепус слывет чокнутым, в молодости будто свалился в погреб на кучу свеклы. Не лечился, не судился. Отчетность, как говорится, в ажуре. Деревом больше, деревом меньше, кто разберется? И грибы у нас не считают.
Сержант:
— Тертый, шельмоватый. Его вся округа знает. Ушлый. О, еще какой ушлый.
Постовой:
— Лепус? Хо-хо… Знает штучки.
— Какие?
— А такие, разные. — Постовой раскидывал мозгами минуту и повторил: — Разные.
Комиссар:
— Факт, о Лепусе каждый судит по-своему.
— Поэтому я хотел бы с ним переговорить.
Комиссар дал указание сержанту. Сержант крикнул постовому:
— Лепуса к инспектору, одна нога здесь! Выдь на двор и покличь. Он в сквере пиво пьет. Повестку завтра получит.
— А пиво у вас ничего?
Комиссар облизал спекшиеся губы. Подчиненные разразились смехом.
— Вы шутите! А где ж лучше?
— Вода качественная, классные спецы. Пивзавод славится на весь мир. Пятьдесят лет традиции, — информировал Подмухел. — Я полагал, о нашем пиве все знают.
Мы переместились в сквер. Столики оказались свободными, только у одного — усач в выцветшей форме лесничего.
— Посмотрите влево, — шепнул Подмухел из-за пивной кружки. — Видите? В зеленом мундире. На левой щеке шрам. Вроде… Но дело в суд не попало. Это он и есть, Лепус.
Я пригласил лесничего на пиво. Он не отказался, но только о фотографии выспрашивал.
— Раз должна быть фотография, то за новым мундиром пойду и в парикмахерскую по дороге загляну. И чтоб не щелкал на ходу или из-под мышки. Не люблю. Что проку от такой работы. Шибко псы любилися, дак дети слепы и родилися. Снимать лучше всего у ратуши или на балконе. Против солнца не ставьте. Как нос припечет, моментом чихаю. После шоколада тоже.
Комиссар оборвал его:
— Инспектор желает вам задать вопросы кое о чем. Слышите, Лепус, что вам говорят?
— Слышу, слышу. На одно ухо лучше, на другое хуже. Вы про Клеопатра? Жаль, что не были с ним знакомы. Ему аплодировали в самых больших городах. Из каждого открытку присылал, дорогую, цветную. Начальник почты за голову хватался. Верить не хотел, что такие места есть на свете. Разлучили войны нас. Нынче не получаю уже открыток. То ли писать перестал, то ли произошло чего. Волнуюсь я. Мало ли что могло статься. Время тревожное для всех, даже для артиста.