— Ни год назад, ни квартал назад их в лесу не наблюдалось. Позже пришли. Полиция записала, когда.
— Какому дереву двадцать шесть лет? — Подмухел не мог совладать с нервами. Визжал.
— Березе, — выдохнул я.
— Березе.
Подмухел разинул рот, дыша как рыба, вытащенная из воды. Молниеносным движением вскинул пистолет.
— Бандит! Твои фокусы!
— Ковы, ковы… — бурчал лесничий отрешенно.
Пистолет не выстрелил. Комиссар таращился на пустой магазин.
— Сам заряжал… Где патроны?!
Отбросил оружие. Каблуком втоптал в песок.
— Ковы, ковы, — твердил Лепус с триумфом и благодарностью. Чуть, и перебрался бы на тот свет.
Подмухел обратился ко мне:
— Что теперь? Разве срубить и похоронить по-человечески на кладбище?
Снова ветер расшевелил деревья.
— Пентюх, я тебе рубану…
Голос шел не от нас. Подмухел посинел. Сорвал фуражку.
— А как же? Пересадить? На кладбище? А то в парк? Березу я хочу забрать к себе. В сад, под окна. Я должен взять ее любой ценой! Слышите? Любой ценой!
— Коллега, — я отвел его в сторону, — опомнитесь и возьмите себя в руки. Подумайте, жена, дети… Что об этой березе скажет общественность?
— Хочешь сам ее забрать…
Я пожал плечами. Лесничему:
— Вы сюда часто заглядываете, да? Мы вверяем деревья вашей опеке. Мы понимаем друг друга, Лепус…
— Может, деньги? Что другое? Скажите! — У Подмухела сдали нервы.
— А что другое? — Лесничий махнул рукой. Потом, что-то припомнив, добавил вполголоса: — Эта старая сосна просила запретить собак выгуливать. Льют ей на ноги.
— Я прикажу огородить, куплю сетку и сам покрашу импортной краской. Инспектор, какой цвет был бы уместен? Может, разноцветными полосами?
— А к чему огораживать? Закрывать? Стоят тишком, рядком, без ветра не шумят… Коли сетка, так калитка, как калитка, так и ключ. Чего стоит лес за забором? Не надо, господин хороший.
Лесничий приложил руку к козырьку и побрел домой. Через пару минут ушли полицейские. Подмухел дал им увольнительную до конца недели. Наконец и для нас пробил час. Комиссар спрятал испачканный песком пистолет в кобуру:
— Не откажите отобедать с нами. Жена отменно готовит.
— Я желал бы на некоторое время снять комнату в городе. С видом на лес, если можно…
— Я ничего не знал, что и вы… — выдавил Подмухел с подкупающей искренностью. — Она рассказывала мне о каком-то слесаре, а о вас и словом не обмолвилась.
Добродушный олух, что ты знаешь… Что вообще ты можешь знать о Допольке фон Ангел? Я не обо всем понятие имею, куда уж тебе?
— Я хотел бы остаться здесь до окончания дела.
Комиссар резко остановился.
— Вы еще надеетесь?..
Я не отзывался, Подмухел заткнулся, перестал спрашивать. Мы одновременно оглянулись. Лес стоит как стоял. Там еще ничего не переменилось.
Перевела М. Шилина.
ВЕТЕРАНЫ
По ночам нам снятся ракеты, но ездим мы поездами. В поезде, на вокзале или неподалеку от вокзала все время что-то происходит. Потому что люди ездят. Ездят без меры. Прутся в поездах с таким напором, о котором нашим дедам и прадедам и не снилось. «Народу больше, чем людей!» — ворчат старые крестьяне при виде постанывающих от напряжения паровозов. «Такая машина, — говорят они, — могла бы много хорошего сделать в хозяйстве, если бы не должна была, как дура, мотаться туда-сюда…» Мания езды продолжается, но когда-нибудь «молодой специалист» возьмет в руки карандаш, засучит рукава, помножит, прибавит и разделит. Свернет мании шею и придумает действенное средство от дорожной лихорадки. Подсчитано, что если бы удалось использовать энергию, которую жители Европы тратят в течение дня на перемещения, то Альпы можно было бы передвинуть в более красивое место.
Ездят и томятся. Едят крутые яйца и снова томятся. Оббивают себе бока мешками и так толпятся, что нормальный человек вынужден стоять на одной ноге. Вот если бы спросить: «Эй, ты, куда тебя несет? Зачем паровозу сердце портишь и рессорам жизнь сокращаешь?» В нашем купе, по инструкции восьмиместном, у окна сидит женщина. Сидит у окна, но на пейзаж даже не посмотрит. Зачем она вообще едет? Ни красивая, ни молодая. С тем же успехом могла храпеть дома. Рядом с женщиной молодой человек с покрасневшими глазами и потными ладонями. Он крутит мельничку, подтягивает носки и непрерывно вздыхает. Здесь и слепому видно, к кому он едет и зачем… За горами, за долами тоже вздыхает и ерзает вспотевшая девица. Разве молодой человек не мог бы решить этот вопрос неподалеку от места проживания? Ну, скажем, на расстоянии двух трамвайных остановок? Худой мужчина спешит в центр по делам. Такой же доходяга с подобным портфелем едет по второму пути в противоположном направлении. Три человека следуют на праздники. При наличии доброй воли они могли бы передвинуть праздники в своих семьях на более спокойное время, когда пройдет предпраздничная горячка. Об экскурсии харцеров я уж не говорю. В мое время харцеры учились вязать узлы, а на экскурсии ходили пешком. На верхних полках должен лежать багаж, а не харцеры. А один едет только потому, что билет нашел, а продать его не успел. Две женщины едут к портнихе. Третья везет пикули. С нами ехали еще два мужчины, но их забрали люди в мундирах. Они заспорили о том, как выглядит обратная сторона Луны. При помощи харцеров мы выпихнули их в коридор и там, пока не прибыла милиция, показывали, где кто у кого находится. Если бы они подрались перед отъездом, то сэкономили бы на билетах. И так почти каждый. Если бы с пассажиром поговорить, продискутировать вопрос о поездке, то многие бы от кассы отошли и спокойно вернулись домой.