— Тирбушон фульвус, омерзительная порода… — пробормотал я как можно тише.
Дополя совсем повесила голову.
— Никто не знает, что в мыслях у этого тирбушона. Я знаю случай, когда прирученный, вскормленный в одной богатой семье с птенца, он перед самой смертью, движимый тирбушонским чувством долга, все-таки полетел в полицию. Наговорил с три короба. Перепутал факты, даты, людей. Наделал ужасных бед и только тогда спокойно сдох. А показания остались. И нет никого, кто бы их опроверг. Неприятности длятся до сих пор… Дополя, какая странная наша жизнь!..
— У меня замерзли ноги.
— А у меня озноб подбирается уже к крестцу.
Маки ни к чему. Мы бросаем в воду увядшие лепестки. Мы с удивлением видим, что плывут они так медленно, что не тонут, а солнце сегодня движется быстрее, чем вода. На подобные открытия уходят последние минуты.
Ноги у нас чистые, можно надевать ботинки. Не получилось. Не могло получиться, поскольку мы оба решили не утруждать полицию нравов.
Солнце становится все резвее. Убегает и день с собой забирает. Дополя снова вздохнула и на десерт поцеловала божью коровку в попку. Я отворачиваюсь. Печаль, слезы и очень расстроенные чувства.
Мы возвращаемся.
Под ногами путаются печальные тени. Мы топчем свои повешенные носы. В траве тишина. Кузнечики разбежались или пошли спать. Может быть, они уже все сыграли и больше не хотят? Тропинка не та, луг не тот, все вокруг не то. Дополя бросает васильки в хлеба́, может быть, при́мутся, может быть, приживутся и не пропадут, как те маки? Дополя опять видит море, но на этот раз волны шумят только ей, только ей стрекочут цикады. Она даже не спрашивает, будем ли мы когда-нибудь слушать кузнечиков.
Мы возвращаемся в город. Мимо нас с выражением удивления на лицах проходят люди с цветочными горшками на голове. Мы ничего не знаем, а здесь тем временем начался веселый праздник цветов.
— Не польете ли вы мою азалийку? — просит старушка и втыкает мне в руку бутылку. Цветок немного привял. Прежде чем она дойдет, а идти ей далеко, он у нее весь осыплется.
Я поливаю его, опрыскиваю, окропляю, улыбкой отвечая на благодарность. Дополя кокетничает, хихикает и хлопает в ладоши при виде любого балбеса. Но на нас уже оглядываются, уже ворчат. На нас обращают внимание.
— Я устала, я боюсь неприятностей. Полетим лучше на шаре, — тихонько шепчет Дополя.
Мы идем на ближайшую остановку.
— И, разумеется, ни одного шара!
— Подождем минуту.
Из тени высовывается кондуктор. Он потрясает сумкой и билетами.
— Пожалуйста нормальный, а также военный, льготный дамский, пятидесятипроцентный.
Он выслушал меня с уважением. Но спросил очень сухо:
— Класс?
— Первый.
Кондуктор разменял нам деньги, а банкнот спрятал в карман.
— Без сдачи.
Потом кондуктор исчез. Мы ждем минуту, ждем другую и третью. На каждый звук в воздухе задираем голову.
— Алло, вы свободны?
— К сожалению, к сожалению!
Кто-то плюет сверху и со смехом улетает. Ах это праздничное, адское движение! Кондуктор опять выходит из тени и зачитывает приколотую к столбу записку:
— Ждать строго воспрещается!
Мы бежим дальше, на следующий перекресток, где должны стоять верблюды. На другом перекрестке та же самая сцена. Билеты и никакой надежды. Из-за корсо верблюдов с линии сняли. Кондуктор верблюжьей линии предупреждает нас, чтобы мы не потеряли билеты.
— Без билетов не пропускают из района в район.
Мы крадемся вдоль улицы. Черт, зачем надо было выбрасывать васильки. Сейчас бы они пригодились, по нескольку цветков на голову. Может, в парке удастся втихую слямзить что-нибудь цветущее. Но до парка далеко. О том, чтобы что-то купить в цветочном магазине, и мечтать нечего. Цветочные магазины замуровывают сразу же после полудня, так как согласно здешним обычаям после продажи товара магазинную витрину и вход закладывают кирпичом и оштукатуривают.
Непосредственно перед парком, буквально в двух шагах от спасительного куста (что-то еще цвело; даю голову на отсечение, я видел мелкие белые цветочки!), мы попадаем в средоточие скандала. Полиция схватила какого-то оборванца. Вытаскивает его из подворотни и хочет увести с собой. Тот орет благим матом, кричит, что его только что освободили, что он был уже почти дома, что ничего не знал о сегодняшнем празднике. Плачет, что никто не хотел поделиться с ним цветочным горшком.