- Больше всего я ценю в себе умение видеть прекрасное в самых незамысловатых вещах, - принялся рассуждать Художник. – Но я не могу отдать тебе свое зрение, иначе как же тогда я буду рисовать? Я остер на язык, но умение говорить мне тоже пригодится – защищать свои полотна от язвительных нападок критиков.
Он замолчал,
а родник невозмутимо и каждая его капля так и искрилась недосягаемой силой как ни в чем небывало
- Ты можешь забрать мой слух, - решительно сказал он, приникая к источнику и делая большой глоток.
На обратном пути он прислушивался к себе, пытаясь понять, что же изменилось. Но все казалось прежним. Вокруг все так же возвышались безмолвные скалы. Высоко в небе орел парил в воздухе, выслеживая добычу. И только когда на узкой тропе камни беззвучно осыпались у Художника под ногами, он понял, что родник не солгал.
- Ничего, без слуха я как-нибудь обойдусь, - успокаивал он себя. - Лишь бы вдохновение не подвело.
А оно не подвело. Едва добравшись до своей каморки на чердаке, Художник ощутил непреодолимое желание писать - сейчас же, красками, безо всяких набросков. К счастью, под рукой оказался подходящий холст, так что прямо с порога, даже не сняв пальто, Художник принялся за работу. Он работал всю ночь и лишь под утро свалился без сил, даже не успев как следует рассмотреть свое творение.
Разбудил его внушительный толчок в ребра. Крикливая трактирщица, у которой он снимал комнату, возвышалась перед ним неприступной доменной печью, готовой выпустить весь пар на незадачливого постояльца.
- Что уставился? Давай деньги! Взяли моду, не платить месяцами…- начала она, но вдруг замерла, уставившись Художнику за спину. Взглянув на мольберт, он и сам поразился, насколько яркими и живыми казались краски. Картина словно жила, дышала в лучах солнечного света. Неужели, это он сотворил?
Но кое-какие недочеты все же есть. Поспешно схватив еще не успевшую просохнуть палитру, Художник принялся подправлять вчерашние усталые мазки, и даже не заметил, как трактирщица выскользнула из каморки. Через полчаса вся улица столпилась у его порога, желая хоть одним глазком взглянуть на чудесную картину. Люди заглядывали Художнику через плечо, толкались, перешептывались, даже ковыряли исподтишка ногтем краску, желая понять его технику - нет, они решительно не давали ему работать!
- Так не годится, - и, собрав в мешок все свои кисти и выбрав пару подходящих холстов, Художник покинул город. Пока он раздумывал, куда бы ему направиться, внимание его привлекла отвесная скала, на которую можно было забраться лишь по веревке, да и то, если удастся зацепиться за верхушку одинокой сосны на вершине. Тут как нельзя вовремя мимо проезжал старый торговец, который одолжил ему кусок прочного каната. Похоже, родник помимо вдохновения еще и снабдил Художника немалой удачей: ему не только удалось затянуть петлю вокруг деревца, но и благополучно забраться на вершину, не сломав себе шеи.
Сбросив торговцу его веревку - возвращаться назад Художник не собирался, а зачем? по всему склону росло полным-полно сочных ягод, и толпы зевак больше не смогут его здесь побеспокоить, - он огляделся и заметил крайне удобный выступ, защищающий от солнца и дождя, под которым обнаружилась совершенно гладкая стена.
- Все как на заказ, - улыбнулся он, проводя рукой по холодному камню. - Вот уж будет где размахнуться!
Поклонники художника, разнесшие вдребезги его мастерскую и разобравшие по кусочкам все его холсты, нашли его и здесь. Но ни у кого из них не хватило духу взобраться на неприступную вершину, поэтому они толпились у подножия, громко выражая свое восхищение, выкрикивая советы и едко критикуя каждый штрих Художника, надеясь, что он прислушается к ним.
Но он оставался глух и безмолвен к беснующейся толпе. Несколько раз он решительно брался за скребок и счищал все добела, вызывая у собравшихся истошные крики ужаса и обмороки. Ни разу Художник не повернулся к публике и тем более, его не волновало мнение критиков: он доверял только внутреннему голосу, единственному, чего он еще был в состоянии услышать.
И вот наконец картина была окончена. Еще раз придирчиво оглядев свое произведение, подправив пару мазков здесь и там, Художник отошел в сторону. Толпа, все это время изводившая себя бесконечными спорами и криками, на сей раз безмолвствовала. В глубокой тишине раздался стук колес, и сквозь раздвинувшиеся ряды пробралась высокая худая женщина в синем платье с лицом, скрытым густой вуалью.