Когда он в доме Раскиных представлял себе вольный разум, свободный от условностей, не скованный заповедями прокисшего от времени мышления, ему казалось, что достаточно найти такой ум, и задача будет решена.
И вот этот разум перед ним. Но выходит, что этого мало. Чего-то недостает – чего-то такого, о чем не подумал ни он, ни ленивые чинуши в Синеграде. Он начинал понимать, что в этой ситуации недостает черты человеческого характера, которая до сих пор всем представлялась естественно существующей.
Внутренняя социальность, которая воспитывается в процессе взросления как бы сама собой. Общественные отношения – вот что много тысяч лет сплачивало племя человеков, обеспечивало его цельность, точно так же, как борьба с голодом вынуждала термитов действовать сообща.
Присущая каждому человеку потребность в признании окружающих его соплеменников, потребность, равная чувству голода, в некоем культе братства, едва ли не физиологическая потребность в одобрении твоих мыслей и поступков. Барьер, который удерживал людей от нарушения общественных устоев, сила, которая вела к общественной взаимовыручке и солидарности, сближала членов большой человеческой семьи.
Ради этого одобрения люди умирали, приносили жертвы, вели ненавистный им образ жизни. Потому что без общественного одобрения человек был предоставлен самому себе, оказывался отщепенцем, животным, изгнанным из стаи.
Конечно, не обошлось и без страшных явлений: самосуды, расовое гонение, массовые злодеяния под флагом патриотизма или религии. И все же именно общественное одобрение служило цементом, на котором держалось единство человечества, который вообще сделал возможным существование общества.
А Федька не признает его. Ему плевать. Его совершенно не трогает, что и как о нём подумают. Нисколечко не беспокоит, будут его поступки одобрены кем-нибудь, или нет.
Солнце припекало спину, ветер теребил деревья. Где-то в зарослях запела невидимая птица.
Так что же, это определяющая черта модификантов? Отмирание стержневого, главного инстинкта, который сделал человека частицей общего?
Неужели этот человек, который сейчас читает труд Серемаго, сам по себе живёт благодаря своим качествам настолько полной, насыщенной жизнью, что может обходиться без одобрения собратьев? Неужели этот бродяга в лохмотьях достиг той ступени цивилизации, когда человек становится независимым и может пренебречь условностями?
Наконец Федка оторвал глаза от чтения:
– Любопытный труд, – заключил он, – А почему он не довёл его до конца?
– Он умер, – ответил Юрий, – И ещё тут последних листов нет, их Мировой совет засекретил. В Синеграде хранятся, под охраной. Но труд всё равно не закончен.
Бродяга прищелкнул языком:
– Мохнорыл этот ошибся в одном месте… – Найдя нужную страницу, он показал пальцем, – Вот тут. Вот откуда ошибка идет. Тут-то он и застрял.
– Но… но об ошибке не было речи, – оторопело промямлил Согдеев, – Просто он умер. Не успел дописать, умер.
Федька тщательно сложил рукопись и сунул в карман:
– Тем лучше. Он вам такого бы наковырял... Хотя неизвестно, что он там в секретном тексте сочинил. Было бы любопытно глянуть.
– Значит, вы можете завершить этот труд? Берётесь?
Глаза собеседника дали понять Юрию, что продолжать нет смысла.
– Ты что, в самом деле думаешь, – сухо, неторопливо произнес модификант, – что я поделюсь этим с вашей чванливой шоблой? Да и что толку, они ведь секреты больше всего любят!
С презрительной гримасой он сплюнул на землю, и продолжил:
– Когда только эти бандиты вымрут, наконец? Да поделись я мыслями с тобой, ты тут же всё этим скользким тварям доложишь. А они воспользуются в своих интересах. По-другому не будет, уверяю тебя!
Согдеев отрешенно пожал плечами:
– Значит, не поделишься. Конечно, мне следовало предвидеть… Человек вроде тебя…
– Эта книжка мне самому пригодится, – сказал Федька, и добавил нечто странное, – Ладно, хватит язык чесать, нужно дело сделать. Дай-ка свою зажигалочку, мне тут прикурить надо. На секунду, сразу верну.
Получив в руки лазер, он вытащил из своего мешка замотанный в тряпку прямоугольный брикет грязно-жёлтого цвета, и скрутку тонкого канатика. Повернулся спиной к Согдееву, и принялся совершать какие-то манипуляции с этими предметами. Очевидно, завершив задуманную процедуру, подошёл к стене огромного термитника, разжёг лучом лазера, – как оказалось, – бикфордов шнур, и зашвырнул в не заделанное ещё окно на первом этаже объёмистый брикет взрывчатки.