– Ты останешься здесь, – сказал Окунев, – Я вернусь сюда.
«Если смогу убедить их, - подумал он, - Если получится… Если сумею им объяснить».
Он поднял широкую голову и проследил взглядом череду холмов, переходящих в высокие горы, окутанные розовой и пурпурной мглой. Молния прочертила в небе зигзаг, озаряя облака ликующим светом.
Медленно, неохотно он побрёл вперед. На крыльях ветра прилетел какой-то тонкий запах, и он вобрал его всем телом, точно кот, катающийся по мяте. Нет, не запах, конечно, просто он не мог подобрать лучшего, более точного слова. Пройдут годы, и кто-нибудь из вновь пришедших разработает новую терминологию.
Как рассказать им о летучей мгле, что стелется над холмами? О чистой прелести этого запаха? Какие-то вещи они, конечно, поймут. Что здесь не ощущаешь потребности в еде и никогда не хочешь спать, что нет ничего похожего на терзающие человека неврозы. Это они поймут, потому что тут вполне годятся обыкновенные слова, годится существующий язык.
Но как быть с остальным – со всем тем, что требует новых слов, иного понимания? С чувствами, которых человек еще никогда не испытывал? С качествами, о которых он и не мечтал? Как рассказать о небывалой ясности ума и остроте мыслей, о способности использовать свой мозг до последней клеточки? Обо всем том, чего человек никогда не знал и не умел, потому что его организм лишен необходимых свойств.
«Я напишу об этом, – сказал он себе, – Сяду и, не торопясь, все опишу».
А впрочем, слово, запечатленное на бумаге, тоже далеко не совершенное орудие…
Над кварцевой шкурой ангара выступал сверхпрочный телемонитор, и Павел доковылял до него. По небольшому экрану бежали струйки сгустившегося кислотного тумана, поэтому он выпрямился перед ним во весь рост.
Сам-то он всё равно ничего не разглядит, зато люди внутри увидят его. Люди, которые ведут непрерывные наблюдения, следят за бушующей стихией Каверны, за неистовыми ураганами и аммиачными дождями, за стремительно летящими облаками смертоносного метана. Ведь людям это место представляется только таким.
Подняв переднюю лапу, он быстро начертил на влажной поверхности буквы, написал задом наперед свою фамилию.
Они должны знать, кто пришел, чтобы не было ошибки. Должны знать, какую программу закладывать. Иначе его могут преобразовать в чужое тело. Возьмут не ту матрицу, и выйдет из конвертера кто-то другой: юный Дмитрий, или Пажитнов, или Старых. Ошибка может оказаться роковой.
Аммиачный дождь сначала размазал, потом вовсе смыл буквы. Окунев написал их снова.
Уж теперь-то разберут. Прочтут и поймут, что вернулся с отчетом один из тех, кого преобразовали в игреца.
Он опустился на каменистую поверхность и быстро повернулся к двери преобразовательного отсека. Она медленно отворилась ему навстречу.
– Прощай, Ворила, – тихо вымолвил Павел.
Тотчас в мозгу зазвучало тревожное предупреждение: «Ещё не поздно! Ты ещё не вошёл. Еще можешь передумать. Повернуть кругом и бежать. Бежать отсюда!»
Мысленно скрипя зубами, он решительно всё-таки пошел вперед. Ощутил металлический пол под ногами, почувствовал, как позади него закрылась дверь. Уловил напоследок обрывок мыслей енота, а потом воцарился мрак.
Перед ним была камера преобразователя, и он направился к ней вверх по наклонному ходу. «Человек и енот уходили вдвоем, – подумал он, – и вот теперь человек возвращается один».
*****
Пресс-конференция проходила успешно. Текущая информация содержала одни приятные новости.
– Да-да, – сообщил репортёрам Виктор Раскин, – Недоразумение на Венере полностью улажено. Достаточно было представителям сторон встретиться и побеседовать вместе. Эксперименты по жизнеобеспечению в холодных лабораториях на Плутоне протекают нормально. Экспедиция к Альфе Центавра стартует, как было предусмотрено, вопреки всем слухам о том, что она будто бы срывается. Скоро действительно появятся новые разработки гравилётов.
Ничего сенсационного. Никаких броских заголовков. Ничего потрясающего для «Последних известий».
– Тут Григорий Козин попросил меня напомнить вам, уважаемые, – продолжал Раскин, – что сегодня исполняется двести двадцать пять лет с того дня, как на Земле было совершено последнее убийство. Двести двадцать пять лет без единого случая преднамеренного лишения жизни.
Он откинулся в кресле, изобразив улыбку, хотя в душе с содроганием ждал вопроса, который неминуемо должен был последовать. Однако они ещё не были готовы задать этот вопрос, сперва полагалось выполнить некий ритуал, без которого не обходилась ни одна пресс-конференция.