«Как будто вы – люди, как будто енот стал человеком».
Вот наказ, который десять столетий передавался из поколения в поколение. И настало время выполнять его.
Когда люди ушли, еноты возвратились в дом, туда, где первый енот произнес первое слово, где первый енот прочёл первую печатную строку. Вернулись в дом Раскиных, где в незапамятные времена жил человек, мечтавший о двойной цивилизации, о том, чтобы человек и енот шли в веках вместе, лапа об руку.
– Мы старались как могли, – сказал Альберт, словно обращаясь к кому-то, – И продолжаем стараться. А дальше будет то, что будет...
Из-за бугра донёсся звон колокольчика, потом неистовый лай. Мелкие еноты гнали коров домой, на вечернюю дойку.
Глава 2
Глава 2
В подземелье на всём отложилась вековая пыль, и эта серая пудра возникла не откуда-то извне, а была неотъемлимой частью самого подвала, это была та его часть, которая со временем обратилась в прах.
Сухой запах пыли перебивал влажную затхлость, в голове жужжанием отдавалась тишина. Старинная лампочка тускло освещала пульт с древним уже штурвальным управлением, рубильником и пятью-шестью мигающими лампочками разного цвета.
Опасаясь нарушить спящую тишину, испускаемую дряхлыми сводами подвала, Иван Викторович Раскин медленно подошел к пульту. Протянул руку и тронул рубильник, словно проверяя, настоящий ли он, словно ему нужно было ощутить рукой сопротивление, чтобы удостовериться, что рубильник на месте.
Всё было на месте. И рубильник, и штурвал, и расчерченные графики шкал, освещенные тусклой, одинокой лампочкой. И все. Больше ничего. В тесном подземелье с голыми стенами больше ничего не было.
Все именно так, как обозначено на старом плане.
Иван Раскин покачал головой: «Всё верно. Как будто могло быть иначе. План верен и всё помнит. Это мы забыли – забыли, а может быть, никогда и не знали, а может быть, и знать не хотели. Пожалуй, это вернее всего: знать не хотели.
Впрочем, с самого начала, наверно, лишь очень немного людей знали про это подземелье. Мало кто знал, потому что так было лучше для всех. С другой стороны, то, что сюда никто не приходил, еще не залог полной тайны. И не исключено…»
Он в раздумье смотрел на пульт. Снова рука протянулась вперед, но тут же он её отдернул. Не надо, лучше не надо! Ведь план ничего не говорит о назначении подземелья, о действии рубильника.
«ЗАЩИТА» – вот и всё, что написано на плане.
Защита! Тогда, тысячу лет назад, естественно было предусмотреть такое. Другое дело, что она так и не пригодилась, но её держали на всякий нужный случай. Потому что даже тогда братство людей было настолько зыбким, что одно слово, один поступок могли его разрушить. Даже после десяти веков мира жила память о войне, и Мировой Совет неизменно считался с её возможностью, думал о ней и о том, как её избежать.
Застыв на месте, Раскин слушал биение пульса истории. Истории, которая завершила свой ход. Той истории, которая зашла в тупик, и вот уже вместо полноводной реки – заводь, и всего несколько сотен бесплодных человеческих жизней, стоячий пруд, не питающий родников человеческой энергии и терзаний.
Вытянув руку, он коснулся ладонью стены и ощутил липкий холод, щекочущий ворс пылинок.
Фундамент империи… Подземелье… Нижний камень могучего некогда сооружения, гордо возвышавшегося над поверхностью земли, величавого здания, куда в древности сходились живые нити всей Земли. Империя – не как символ захватничества, а как торжество упорядоченных человеческих взаимоотношений, построенных на взаимном уважении и мудрой терпимости.
Резиденция Мирового Совета, этого последнего правительства, которое черпало уверенность в мысли о том, что всё-таки есть верная, надежная оборона. И можно положиться на то, что она в самом деле верная, и определённо надежная. Люди той поры не оставляли случаю никаких возможностей. Они прошли суровую школу, и кое-что соображали.
Раскин медленно повернулся, поглядел на следы, оставленные в пыли его ногами. Бесшумно, аккуратно ступая след в след, он вышел из подземелья, закрыл за собой тяжелую дверь и повернул замок, тщательно охраняющий тайну.
Поднимаясь по ступенькам потайного хода, он думал:
«Теперь модно садиться и писать свои исторические обзоры. Наброски в основном сделаны, композиция ясна. Персонажи повествования определены. Это будет превосходное, всестороннее исследование, вполне заслуживающее того, чтобы его прочли».