И эти пять тысяч, – кто сам остался, кого оставили, – неожиданно оказались хозяевами мира с потребностями миллионов, оказались обладателями ценностей и услуг, которые всего несколько месяцев назад предназначались для миллионных масс.
Государств не существовало, Единого Мирового Правительства тоже не было, да и зачем оно, если все преступления и злоупотребления, предотвращаемые властями, теперь столь же успешно предотвращались внезапным изобилием, выпавшим на долю пяти тысяч. Кто же станет воровать и грабить, когда можно без этого получить всё, что тебе угодно. Кто станет тягаться с соседом из-за земельного участка, когда весь земной шар – сплошная незанятая делянка. Право собственности почти сразу стало пустой фразой в мире, где для всех наступила эра изобилия.
Насильственные преступления в человеческом обществе давно уже прекратились и, когда с исчезновением самого понятия материальных проблем право собственности перестало порождать трения – надобность в правительстве отпала. Вообще отпала надобность в целом ряде законов и условностей, которые человек начал вводить, едва появилась торговля. Стали ненужными деньги: ведь финансы потеряли всякий смысл в мире, где и так можно было получить всё, что нужно – выбирай, и бери.
С исчезновением экономических обязательств начали ослабевать и социальные. Человек перестал подчиняться обычаям и нормам, игравшим важную роль в пронизанном коммерцией мире.
Религия, которая из столетия в столетие теряла свои позиции, теперь совсем исчезла. Семья, которую скрепляла традиция и экономическая необходимость в кормильце и защитнике, распалась. Мужчины и женщины жили друг с другом без оглядки на взаимные обязательства, которые перестали существовать».
Раскин снова отключился, и на мониторе установился покой. Он поднял руки, снял шлем, перечитал последний абзац.
«Вот оно, – подумал он, – вот корень. Если бы не распались семьи. Если бы мы с Мариной не разошлись…»
Он потер бородавки на руке, мысли не останавливались:
«Интересно, чья у Романа фамилия – моя или её? Обычно, после развода они берут фамилию матери. Вот и я так поступил поначалу, но потом мать попросила меня взять отцовскую. Сказала, что ему будет приятно, а она не против. Сказала, что он гордится своей фамилией и я у него единственный ребенок. А у неё были ещё дети.
Если бы мы не разошлись… Тогда было бы ради чего жить. Если бы не разошлись, она не выбрала бы Сон, не лежала бы сейчас в забытьи в Обители.
Интересно, какие сны она выбрала, на какой искусственной жизни остановилась? Хотел спросить, но не решился. Да и не пристало спрашивать о таких вещах…»
Он снова взял шлем, надел его на голову и привел в порядок свои мысли. Текст оживился новыми словами:
«Человек растерялся. Но ненадолго. Он пытался что-то сделать. Но недолго. Потому что пять тысяч человек не могли заменить миллионы, которые спустились в Каверну, чтобы в странном, новом облике начать лучшую жизнь. У оставшихся пяти тысяч не было ни сил, ни идей, ни стимула.
Сыграли свою роль и психологические факторы. Традиция — она тяжелым грузом давила на сознание тех, кто остался. Постулаты Серемара принудили людей быть честными с собой и с другими, и как итог – раскрыли всем глаза на тщетность их стараний. Великая теория этого мудрого кормыша не признавала притворной доблести. А между тем оставшиеся пять тысяч больше всего нуждались именно в ней – бездумной доблести, не отдающей себе отчета в том, что ей противостоит. Все их усилия выглядели жалкими перед тем, что было совершено до них, и в конце концов они поняли, что пяти тысячам не под силу осуществить мечту миллионов.
Всем жилось хорошо. Так зачем терзаться? Есть еда, одежда, есть крыша над головой, есть приятное, дружеское общение, развлечения. Есть все, чего только можно себе пожелать.
И человек прекратил попытки что-то изменить. Он наслаждался жизнью. Стремление достичь чего-то ушло в небытие, вся жизнь людей превратилась в рай для пустоцветов. Пассионарии исчезли…».
Раскин снова снял шлем, протянул руку и отключил программу. Но поток мыслей не останавливался:
«Если бы нашёлся хоть один желающий прочесть то, что я напишу, – думал он, – Хоть один, кто действительно хочет прочесть и осознать. Хоть один, способный понять, куда идет человек. Конечно, можно им рассказать об этом. Выйти на улицу, хватать каждого за рукав и держать, пока всё не выскажу. И ведь они меня поймут – учение Серемара есть в каждом. Поймут, но вдумываться не станут, отложат впрок где-нибудь на задворках памяти, а извлечь оттуда потом будет просто лень.