Будут предаваться все тем же бессмысленным занятиям, предаваться удовольствиям, или проводить время за все теми же глупыми хобби, которые заменили им труд. Поздеев со своим отрядом шальных механоров ходит и упрашивает соседей, чтобы позволили переоборудовать их дома. Алтунян днями изобретает новые алкогольные напитки. Ну, а Иван Раскин убивает двадцать лет, копаясь в истории единственного ныне поселения людей на Земле...»
Тихо скрипнула дверь, и Раскин обернулся. В комнату неслышно вошел механор.
– Да, в чем дело, Помощник?
Механор остановился – туманная фигура в полумраке кабинета.
– Пора обедать, хозяин. Я пришел узнать…
– Да что придумаешь, то и годится, – сказал Иван, – Да, положи-ка дров в камин.
– Дрова уже положены, хозяин.
Помощник протопал к камину, наклонился, в его руке мелькнуло пламя, и щепки занялись.
Влившись в кресло, Раскин глядел, как огонь облизывает поленья, слушал, как они тихо шипят и потрескивают, как в дымоходе просыпается тяга.
– Огонь, это так красиво, – сказал Помощник.
– Тебе нравится?
– Очень нравится.
– Генетическая память, – сухо произнес Иван, – Воспоминание о кузнице, в которой тебя выковали.
– Никогда так не думал. Вы это точно знаете, хозяин?
– Да нет, конечно, я пошутил. Просто мы с тобой оба ископаемые. Теперь мало кто держит камины. Незачем. А ведь есть в них что-то честное, успокаивающее.
Он поднял глаза на картину над камином, озаряемую колышущимся пламенем. Помощник проследил его взгляд.
– Очень жаль, хозяин, что с Мариной Александровной всё так вышло, – сказал он.
Раскин покачал головой:
– Нет, это не вышло, это она сама так захотела. Покончить с одной жизнью и начать другую. Будет лежать там, в Обители, и спать много лет, и будет у неё другая жизнь. Причём счастливая жизнь. Потому что она её сама задумала.
Его мысли обратились к давно минувшим дням в этой самой комнате. Снова глянув на картину, он сказал:
– Эту картину написала она. Долго работала, всё старалась поточнее передать то, что её занимало. Иной раз смеялась и говорила мне, что я тоже здесь изображён.
– Я не вижу вас на ней, хозяин, – сказал механор.
– Верно, меня там нет. А впрочем, может быть, и есть. Не весь, так частица. Частица моих корней. Этот дом на картине – усадьба Раскиных в Западной Сибири. А я тоже Раскин, но как же я далек от этого дома, как далек от людей, которые его построили.
– Западная Сибирь не так уж далеко, хозяин. Можно даже сказать, что совсем рядом.
– Верно. Недалеко, если говорить о расстоянии. В других отношениях гораздо дальше.
Он почувствовал, как тепло камина, наполняя кабинет, мягко тронуло его за лицо.
…Этот дом слишком далеко – и совсем не в той стороне.
Утопая ступнями в ковре, механор тихо вышел из комнаты. А Раскина одолевали тяжёлые думы:
«Она долго работала, всё старалась поточнее передать то, что её занимало. А что её занимало? Я никогда не спрашивал, и она мне никогда не говорила. Помнится, всегда казалось, что, вероятно, она говорила о дыме – как ветер гонит его по небу; об усадьбе — как она приникла к земле, вросла в неё, сливаясь с деревьями и травой, укрываясь от надвигающегося ненастья.
Но, может быть, что-нибудь другое? Какая-нибудь символика, какие-нибудь черты, роднящие дом с людьми, которые его строили?»
Он встал, подошел ближе и остановился перед камином, запрокинув голову. Теперь он отчётливее различал мазки, и картина смотрелась не так, как на расстоянии. Видно технику, основные мазки и оттенки – приёмы, которыми кисть создает иллюзию. Подумал:
«Видна надёжность. Она выражена в самом облике крепкого, добротного строения. Стены из неотёсанного камня. Стойкость. Она в том, как здание словно вросло в землю – цоколь оброс мхом и травой. Во всём его облике явственно видна суровость. упорство, некоторая сумрачность…»
Целыми днями она просиживала, настроив камеру на усадьбу, прилежно делала эскизы, писала не спеша, часто сидела и просто смотрела, не прикасаясь к кистям. Видела енотов, – и по её словам, видела механоров, – но их она не показала, ей нужен был только дом. Одно из немногих сохранившихся поместий. Другие, веками остававшиеся в небрежении, разрушились, вернули землю под собой природе.
Раскин задумался:
«Но в этой усадьбе были еноты и механоры. Один большой механор, и, как она говорила – множество маленьких. Я тогда не придал этому значения – был слишком занят. Может быть, зря».