Такой подход у человека. Иной раз он чего-то не может понять, или увидеть. Не может ни пощупать, ни проверить. А раз не можешь – значит, этого нет. Не существует. Значит, необходимо присвоить этому название. Чтобы впредь сразу понимать, о чём речь. Вот и получается, что это призраки, вурдалаки, жутеры.
"Тебя жутер заберёт".
Так проще, удобнее. Страшно? Да, но при свете дня можно про них забыть. И ведь они тебя не преследуют, не донимают. Если очень постараться, можно внушить себе, что их нет. Назови их призраками, жутерами, и можно даже посмеяться над ними. При свете дня».
Горячий шершавый язык лизнул подбородок Раскина, и Альберт заёрзал от восторга.
– Ты мне нравишься, – сказал он, – Дядюшка никогда меня так не обнимал. Никто так не делал.
– У Дядюшки много дел, – ответил Иван.
– Это верно ты сказал, – подтвердил енот, – Он сидит и всё записывает в книгу. Что услышали еноты, и что нам нужно сделать.
– Ты что-нибудь знаешь про Раскиных? – спросил человек.
– Конечно. Мы про них всё знаем. Ты тоже Раскин. И это здорово. А то еноты уже было решили, что их уже больше не осталось.
– Остались. Ещё как. И один всё время здесь был. Дядюшка тоже Раскин. Он давно это заслужил.
– А нам он никогда так не говорил.
– Ну ещё бы.
Дрова прогорели, и в комнате стало совсем темно. Язычки пламени, фыркая, озаряли стены и пол слабыми сполохами.
И было что-то ещё. Тихий шорох, еле слышное дыхание, отдалённый гул голосов, собравший в себя нескончаемые воспоминания и долгий ток жизни – две тысячи лет. Этот дом строился на века и на самом деле простоял века. Он должен был стать родным очагом, и до сих пор им остаётся. Надёжный, вечно верный тебе приют, который обнимает тёплыми руками и ласково прижимает к сердцу.
В мозгу отдались шаги – шаги из далёкого прошлого, отзвучавшие навсегда много столетий назад. Шаги Раскиных. Тех, которые ему предшествовали, тех, которым Дядюшка прислуживал со дня их рождения до смертного часа. Его окружала история. Она шелестела занавесками, вилась по половицам, пряталась в углах, с любовью глядела со стен. Живая история, которую чувствуешь нутром, воспринимаешь кожей, – пристальный взгляд давно угасших глаз, вернувшихся из ночи.
«Что, ещё один Раскин? Да ты же пустышка. Выдохлась порода. Разве мы такими были? Последыш».
Иван поёжился:
– Нет, я не последыш, – возразил он, – У меня есть сын.
Но прошлое продолжало:
«Ну и что из того? Сын, говорит. А много ли он стоит, этот сын…»
Раскин вскочил с кресла, оттолкнув Альберта в сторону.
– Нет, это не так! – закричал он, – Мой сын…
И снова опустился в кресло.
Его сын – в лесу, играет луком и стрелами, забавляется.
«Это у него хобби такое», – сказала Марина, прежде чем подняться в Обитель, чтобы после сто лет смотреть сны.
А голоса предков не умолкали:
«Это хобби, а совсем не деятельность. Не профессия. Не насущная необходимость. Просто развлечение, не настоящее занятие, а значит – глупость. Ни то ни сё. В любую минуту бросит, и никто даже не заметит. Это то же самое, как изобретение разных напитков, или писание никому не нужных картин. Что-то вроде переделки комнат с помощью отряда шальных механоров. Вроде составления истории, которая никого не интересует. Вроде игры в индейцев, или дикарей с луком и стрелами. Такое же развлечение, как сочинения длящихся веками снов для людей, которые пресытились жизнью и жаждут вымысла».
Человек сидел в кресле, уставившись в простертую перед ним пустоту, ужасающую, жуткую пустоту, поглотившую и завтра, и все дни. Он рассеянно переплёл пальцы, и большой палец правой руки потер левую.
Альберт подобрался к человеку через озаряемый тусклыми сполохами мрак, оперся передними лапами о его колени и заглянул ему в лицо:
– Повредил руку? – спросил он.
– Что?
– Повредил руку? Ты ее трёшь.
Раскин усмехнулся:
– Да нет, просто бородавки, – он показал их еноту.
– Надо же, и вправду бородавки! – сказал Альберт, – Разве они тебе нужны?
– Нет, – Иван помялся, – Пожалуй, совсем не нужны. Просто никак не соберусь пойти, чтобы мне их свели.
Альберт опустил морду и поводил носом по руке Раскина.
– Вот так, теперь всё – торжествующе произнес он.