Росомаха досадливо взмахнул хвостом:
– Ты чего тупишь? Я же тебе толкую: это Дядюшка так сказал…
– Дядюшка, – возразил Волчик, – такой уже старый стал, что у него шарниры за транзисторы завернулись! Столько надо всего в микросхеме держать! Ему поди, уже тысяча лет с лишком. Давно уж, поди, проржавело всё внутри...
– Не мелкочисли, родной – уже целых семь тысяч, – отозвался росомаха, – Эти любимцы Бэмсовы – еноты, задумали ему на день рождения большой праздник устроить. Все в лесу говорят – готовится в подарок старику новое туловище. Старое то – совсем уж износилось, чуть не каждый месяц в починке.
Замолчав ненадолго, косматый зверь глубокомысленно покачал головой:
– Ну вот, что ты не говори, Волчик, а все-таки еноты для нас немало сделали. Взять хотя бы места кормёжки… Жрать ведь всегда охота! А медицинские роботы, а всякие прочие вещи? Вот в прошлом году, помню, у меня зуб зверски разболелся…
– Ну, знаешь, жратва могла бы там и получше быть, – перебил его волк, – Они все бурчат, дескать, дрожжи – все равно что мясо, такие же они питательные, и так далее. Обалдеть! Ну да, конечно! Но разве вкус с мясом сравнишь…
– А ты-то, волчина, откуда знаешь? – оторопело спросил Молния.
Волк замялся только на секунду:
– О чём ты? То есть… как откуда? Мне дед мой говорил. А он такой разбойник был – нет-нет, да закусит олениной. Он, дедушка мой, и рассказал – какой вкус у сырого мясца. Правда, тогда не было столько охранников, сколько их теперь развелось.
Росомаха зажмурился, потом снова открыл глаза:
– Эх, кто бы мне рассказал, какой вкус у косульки… В роще у соснового ручья такие толстенькие животинки бегают... Я уже приметил. Проще простого: хлопнул лапой по загривку, да поужинал спокойно.
И тут же поспешно добавил:
– Конечно же, я себе такого не позволю.
– Ну, конечно, – подхватил волк.
Глава 2
Глава 2
Вечность... Один мир, за ним другой, их целая цепочка... Каждый последующий миг наступает на пятки уходящему, шагающему впереди. Завтрашний день одного мира – сегодняшний день другого. Вчера – это завтра для сегодня, а завтра – то же самое прошлое для вчера...
Все подобные рассуждения допустимы с той самой небольшой поправкой, что прошлого нет. Нет, если не считать памяти, которая кружит на ночных крыльях в сумерках сознания. Нет прошлого, в которое можно проникнуть. Оно ушло. Никаких надписей на стене времени. Никакой киноленты, которую можно прокрутить назад, и увидеть былое.
Скребун встал, встряхнулся, снова сел и почесался задней лапой. Кикс сидел как вкопанный, постукивая металлическими пальцами по столу:
– Это так, все верно, – тут мы бессильны. Всё сходится в этой точке. Мы не можем отправиться в прошлое. Совершенно точно – не можем.
– Тут ты прав, – подтвердил Скребун.
– Зато мы знаем, где находятся жутеры, – продолжал Кикс.
– Да, мы знаем, где находятся жутеры, – сказал Сребун, – Но может быть, сумеем к ним проникнуть. Теперь мы знаем путь. А это очень много значит.
Один путь открыт, но хода туда нет – другой ведь закрыт. Нет, не закрыт, конечно, ведь его и не было. Что закрыться-то могло? Потому что прошлого нет. Его никогда и не было, ему негде быть. Но на месте прошлого вдруг оказался другой мир.
Рассуждения... Только рассуждения. А где же истина?
Словно два енота, которые идут след в след. Один вышел, другой вошёл. Похоже на длинный, бесконечный ряд шариков, которые катятся по жёлобу, почти соприкасаясь – но не совсем. Словно звенья бесконечной цепи на вращающейся шестеренке с миллиардами зубьев.
– Мы опаздываем, – сказал Кикс, глянув на часы, – Нам надо ещё приготовиться, чтобы пойти на день рождения Дядюшки.
Скребун опять встряхнулся шерстью, перетряхнув бока:
– Да, надо обязательно приготовиться! Сегодня у старика такой день! Ты только подумай, Кикс, семь тысяч лет!
– Я-то готов, – гордо сообщил механор, – Еще утром отполировал себя лазерной нулёвочкой, а вот тебе, братец шерстяной, надо бы причесаться. Вон какой лохматый, сам посмотри!
– Семь тысяч лет, – повторил Скребун, – Не хотел бы я столько прожить.
Семь тысяч лет – семь тысяч миров, ступающих след в след. Да нет, куда больше. Не год, каждый день – мир. Семь тысяч на триста шестьдесят пять. А может быть, каждый час или каждая минута – мир. Или даже что ни секунда, то мир! Секунда, мгновение – вещь плотная, достаточная для того, чтобы разделить два мира, достаточно ёмкая, чтобы вместить целых два мира. Семь тысяч на триста шестьдесят пять, на двадцать четыре, на шестьдесят раз по шестьдесят…